— Теперь ведь, Павла, и выбирают-то не по уму. Наш-от поглядел: на рожицу приглядистая — и давай скорей раздувать кадила, как бы кто не перехватил. А ведь надо было узнать получше. Больно нынче уж девки-то вилявые. Нет, поди, единой безызменной. Ни у которой терпежу не стало. Так ведь не зря и говорят: сколько в квасной горшок семя войдет, столько раз баба мужика обманет. Наш-от как домой свою привел, я сразу вижу, что по носу глядит. Ну, думаю, налетел Леня, убил бобра. Так и оказалось. Развеялка баба — деньгами сорит по все стороны... Да и я поспешила, тоже его подторопила. «Женись, — говорю, — Ленюшка (как из армии-то пришел), что одному вечерами-то умирать. Не упускай хороших невест, а то выдергают всех». Боялась тоже, чтоб и не загулялся... Так вот он и выдернул. Уж такого командира, такого атамана... Как она зашла, — так уж сразу столбиком и становись. Нонешние бабы не то что мы. Нонешние навыкли жить с мужиками так, что только нм наряды сверху спускают. А те, чтоб скорее бежали, да выполняли. Поменьше бы люлькались, так дело лучше выходило. Разве можно бабе власть давать? Она ведь ее всегда употребит, чтоб выполнить свой капрыз. Обрадели, что их верх пошел, на мужика налетят из-за пустяковины да и пушат его, пушат. А дело слова не стоит. Мы-то, бывало, в праздник за мужиками ходим да ходим, лишь бы все ладно было. А напьются в чужой деревне, сгребешь его в охомятку да и ташишь домой. А эти нет. Мужик в чужих людях пьяной сидит, а она одна домой повихорила. Да придет он, так его еще и обругает всяко. Наша-то уж больно резкая. А ведь нельзя сердце-то распускать. Вот и не пожилось чередом. А чего бы не жить? Дом-от полной всего-всего накупили. Вдругорядь опять всю мебель перефрантила, много чего назаводили. А какие бы уж теперь заводки — парень растет, за ним глядеть надо, да хозяйство большое. Я одинова и навесила сказать: всего-де у вас и так вдоволь. Так не понравилось. Сидит молчит, не знаешь, что она и думает. Боюсь и таких. Да и нероботная. Придет с производства, бухнется на диван: устала. А с чего там уставать. Ведь интеллигенция: до обеда здороваются, с обеда прощаются. Ничего для дома поработать неохота. Как-то отец ее на казенной машине приехал. «Поедем, Валя, в выходной-то и лес за грибами». — «Неохота», — говорит. А он ей: «Да хоть подышишь свежим воздухом». — «А мне, — говорит, — и здесь хватает». Вот и поди. Уж под окошки подъехали да и привезут — и то неохота. Неужели бы мы так смогли? Пошевелиться лень, ни к чему не приучены...
Все это время, пока словоохотливая Катерина Вячеславовна жаловалась на свою жизнь, Павла не перебивала ее, только в конце, словно в утешение подружке, сказала:
— Да, гляди, Катерина, ты думаешь, твоя сноха на отмену, а ноне все такие...
Катерина Вячеславовна закрыла глаза и снова поджала губы.
В соседних купе прекратились почти все толки. Было видно, что пассажиры внутренне участвуют в разговоре старых женщин, но никто не решается вмешаться Только один молодой мужик, сидевший через проход от них у окошка и допивавший бутылку пива, попытался встрять:
— Теперь бабам мужик нужен только в день получки Приди, подай деньги через форточку — и можешь снова быть свободным до аванса.
Но женщины не отозвались на его замечание. Только Павла посмотрела на его стол, уставленный наполовину порожними бутылками из-под пива, и снова отвела взгляд. А Катерина Вячеславовна, похоже, не слышала даже слов этих. Ее мысли, словно разогнавшись, катились своей нелегкой горькой дорогой.
— Что, Катерина, говорить про нонешнюю жизнь. Мужики хороши, а бабы еще лучше. Весь женский полк чокнулся, все контуженые стали.
Павла немного помолчала и добавила:
— Им хоть бы что. Да их-то бы самих дак и дери лешой. Но ведь робятишки страдают... Велик ли у ваших-то выводок?
— Да ведь ноне в городу помногу не носят. Раз-два — и все. Это мы прежде, пока пол-избы не наносим, дак не остановимся. А и у нашей только один. Была и со вторым, да как взаболь-то у них пошло, дак выжила.
Павла сокрушенно закачала головой, зашевелила губами и даже незаметно перекрестилась.
— Дак надо развестись с ней, да и все, коли. Все одно толку с этой не будет.
— Поди-ко... Ее не скоро облакутишь. Они нарочно узорятся, не дают разводу, чтоб самим денег не платить, чтоб все на мужика присудили. Он, мол, желает, а не я. Да бог бы с ними, с деньгами. Наш-от до чего тоже дорасстраивался, что пить стал не но-чередному. Дак от вина-то повышенье в крови сделалось. Дома все запустил... Да при такой жизни ничего и на ум не идет... За все-то время много чего было, да всего не упомнишь.
Женщины до того заговорились, что, когда проводница объявила остановку, они не сразу сообразили, что им пора вылезать.
— Ой, Катинька, понеси прах, ведь нас дале провезут.
