— Да ты ешь, ешь. Да не вались на воду, пей молоко, Да больше пей, тебе ведь пользительно, из-за него приехала, а я тебя чаем душу. Я и сама люблю наверхосытку молочка попить — язычка погладить. Пей, не жалей, я ведь теперь живу хорошо; не гляди, что я ругаюсь. Это я все из-за мужиков наших злюсь, кажинный день расстроят. Ох, уж тоже управители... Силосовали — так что патрашат... Нацапают земли-то на силосную яму, а кругом продухи. Глаза на сотон не глядят. Опять все сгноят, а им и горя нет. Скорей бы расчет получить, да в магазин за вином. Не видывали ведь, как по-настоящему-то работают. Раньше-то ведь работали, так кровь из-под ноготков текла, а теперь только бы с рук спехнуть. Сказала бригадиру, что это ведь вредительство, так накозырился на меня. А что на меня исподлобья глядеть, я зря не скажу. Сельсовет, конечно, на него тоже не прямо смотрит, а ему хоть бы что: гнет свое. Много развелось дураков, да на каждом шапку не исправишь.
Крестиха встала и прошла за перегородку на кухню. Оттуда она, вышла с кулечком в руке и сказала:
— Чего это ты у меня не ешь ничего да не пьешь? Может, с сахаром неохота, дак на вот, я тебе сосулечку дам, — и она подпихнула Катерине Вячеславовне карамельку в фантике. Та потрогала карамельку, но не развернула.
— Да я слушаю. Да и наелась уже. Тебе ведь надо, поди, по своим делам, так ты иди, на меня не гляди.
— Ой ты, господи! Да сели кормиться, так что торопиться? Все успею.
...Завраженские бабы, хоть и были заняты сенокосом, все же находили время на минутку-другую забежать к Крестихе и поговорить с Катериной Вячеславовной. Чаще всего они прихватывали с собой по банке молока и оставляли Катерине Вячеславовне, хотя Крестиха и говорила нм, что хватает своего.
— А может, наше ей пользительнее окажется, — возражали бабы, и она от них отступилась.
В субботу Крестиха рано уклала спать гостью, предупредив, что завтра поведет ее на болото. Катерина Вячеславовна для приличия поотказывалась:
— Да что уж тебя от дела отволакивать. Можно ведь, коли, и не ходить. Необязательно. Конечно, хорошо бы и ягодок поись, от них тоже худова не бывает. Теперь бы чего хоть выпила и съела, лишь бы польза... — закончила Катерина Вячеславовна, и Крестиха поняла, что сводить на болото ее надо завтра же.
Они вышли раным-рано, вышли через двор, задними воротами, чтоб еще кто не навязался. В этом стремлении уйти незамеченными было что-то детское, смешное и наивное. Но так делали их отцы и матери, так привыкли делать они сами и так учили делать своих детей. А то, мол, с артелью не видать ягодок.
Обогнув деревню поскотиной и выйдя на колесную дорогу далеко за отводом, они немного отдышались. Вести Катерину Вячеславовну было трудно, она не разбирала дороги и часто спотыкалась. Особенно когда шли поскотиной.
У Черной речки Крестиха остановилась. Здесь была вечная, никогда не просыхающая грязь, через которую и зрячему переходить — работа: нетолстое бревешко да несколько жердинок было набросано кое-как в чавкающую трясину. Но, посадив Катерину Вячеславовну на закорки, Крестиха осторожно перебралась на другую сторону.
— Ой, батюшки-светы, сколько со мной тебе уживанья-то. Хуже малого или пьяного. Того хоть прогнать можно, если надоел. А я уж нет. Экой пестерь ведь надо пореволокчи. Ведь во мне, поди, пуда четыре будет.
— Нашивала и боле, — отозвалась Крестиха, а сама подумала: «Вот жизнь человеческая. Уж ходить сама не может, а надо хоть пошарить ягодок. Не дает душа дома усидеть, когда все с болота корзины тащат. Уж поносила она, поносила. Не бывала без ягодок домой. Поди-ко, у Леньки-то хватает и варенья всякого, а ей вот самой на болото надо. Вон как улыбается-то, как глядит-то. В городе-то и закапать можно в глаз свежего, и натиранье дадут загранишное, а ей вот надо молочка попить. «Только, — говорит, — это и может помочь». Все, видно, сумлевается, ночь-то ворочалась с боку на бок».
— Ты что-то, гляда, худо ночь спала. Уж не клопы ли знакомиться приходили? — вслух сказала Крестиха.
— Да нет, ничего. Я и дома эдак сплю. Годы-то набежали. Да об детоньках все задумье. Все ведь на чужой стороне. Лягу спать, так во всех городах побываю. И к Шурке на Черное море съезжу, и в Архангельском всех обойду. Да за ночь-то и наревусь всегда. У меня и видение-то от этого, думаю, сдало. Ведь Коленьку-то похоронила ноне, так что слез пролила. Коленька-то у меня остатки докарал.
Катерина Вячеславовна сморщилась, подняла подбородок и минуту шла молча, глотая тихие слезы и шевеля губами, а потом уж нагнулась и высморкалась в фартук. Крестиха дождалась, пока Катерина Вячеславовна успокоится, оправится. Она по себе знала, что, если выплакаться, потом сможешь говорить о своем горе спокойно, кик о рядовой жизни.
— После Кольки парнек-от, Валерко-то, где теперь? — спросила Крестиха.
— В Ленинграде, в военной школе.
— Что уж это Нина одного-то, да и то выпехнула на казенную еду?
— Да что Нина? Сердце о родном уж не болит. Ничего, говорит, привыкнет, и там люди живут, — сказала Катерина Вячеславовна.
