Он не кокетничал — фигура и в самом деле не добавляла ему солидности: тощий, мосластый, сутуловатый, с длинными болтающимися руками, выпирающими ключицами и лопатками, он ходил расслабленной, даже несколько вихляющей походкой, а русая челка небрежно падала набок.
— Санька, у тебя даже сквозь пиджак ребра торчат. Вроде и суп макаронный хлебаешь, и шаньги ешь, и пиво пьешь, а толку никакого.
— Не в коня корм, — соглашался Саня Уточкин. — Только перевод деньгам. Да ладно бы своим, а то ведь маминым...
Мать и вправду посылала иногда Сане перед стипендией пятерку-другую — больше бы он и не принял. В техническом вузе все-таки учился, а там стипендия побольше, чем в гуманитарных, прокормиться можно. А в крайнем случае не заказана дорога и на товарный двор, где всегда рады грузчикам. Потаскаешь ящики да покатаешь бочки — и народ продуктами обеспечишь, и себе на пропитание подработаешь.
Матери это не нравилось, и она внушала сыну, что не позволит ему пропасть с голоду: незачем зря ломаться. Но Саня отмахивался от ее слов, и она частенько корила его:
— Вот отцовская кровь! Не может без лишних трудностей. Глаза ввалились, а все равно хорохорится.
— Да брось ты, мама, — нерешительно возражал Саня.
— Что бросать-то! Отец вон добросался, раньше срока в землю ушел. И ты хочешь? Или меня норовишь туда скорее загнать?
Этих слов Саня уже вынести не мог и умолкал, зато Левка, младший брат, обычно подначивал в таких случаях:
— Ну что ты, мать, сдерживаешь энтузиазм? Он ведь жаждет битв и подвигов, поисков и дерзаний.
— Ты-то хоть заткнись, — возмущался Саня.
— Правильно он тебе говорит. И не мешает у него поучиться рассудительности. Да и спокойствию. — Мать с теплотой смотрела на Левку. — Слава богу, хоть один в меня уродился.
— Да уж, — усмехался Саня, — ты у нас само спокойствие. Из-за такого пустяка и столько шума. А ты, мальчик, — обращался он к Левке, — не учись у родительницы, береги нервные клетки. Жизнь долга, пригодятся.
Но Левка не нуждался в наставлениях.
От рождения уравновешенный и неторопливый, он рано приобрел внушительную осанку, говорил, несколько растягивая слова, и на собеседника посматривал насмешливо, словно понимал всегда такое, что недоступно другим. Год назад он закончил десятилетку, больше полугода проработал на заводе, и теперь ему предстояло идти в армию, поэтому частенько приходил домой поздно и нетрезвый. Мать не бранилась, понимая, что у парня кончаются вольные деньки, не грех и повеселиться напоследок.
У матери всегда было к Левке особое отношение. В детстве он перенес операцию аппендицита и долго не мог поправиться. В школу пошел с опозданием, ребят боялся, а те, почувствовав его маломощность, частенько изгалялись над ним. Много пришлось повозиться матери с младшим сыном, чтобы поставить его на ноги, — до сих пор не позволяла ему поднимать тяжелого, быстро бегать и вообще слишком утомляться. Левка со временем к этому привык и сам себя начал оберегать от излишних усилий.
— Ну что ты с ним носишься, мать, как курица с яйцом, — сердился Саня. — Вон уже какой лоб вымахал. На нем пахать можно, а ты все как с ребенком. В армию ведь скоро пойдет...
— Тем более не грех побаловать! Да и тебе не худо бы пожалеть его лишний раз. Он ведь твой младший брат. Парень всю жизнь недомогал, учеба трудно давалась — не то что тебе.
— Что ж ты обо мне так никогда не пеклась?
— Ты первый и старший, а он последний. Может, по молодости меньше за тобой смотрела. А потом ты всегда был очень самостоятельным, и я за тебя не тревожилась. А о нем все время сердце болит.
Последние годы мать жила вдвоем с Левкой. У них была неплохая квартира. Мать получала хорошую пенсию да и прирабатывала на соседнем хлебокомбинате; Санька учился в институте и жил в общежитии. Все шло хорошо. Чего еще желать матери? Разве только чтоб Саня почаще давал знать о себе.
Но Саня не любил писать письма. Кто знает, как скоро он ответил и на этот раз, если бы неожиданно не получил телеграмму от Левки: «Срочно приезжай. Мать положили больницу».
Саня, не повидавшись даже с Люськой Егоровой, отправился на вокзал и с первым проходящим поездом выехал.
«Господи! Что же такое случилось?» — думал он.
У матери частенько болело сердце, печень. Она пила какие-то таблетки, день-два отлеживалась в постели, и все сходило с рук. А тут?.. Если бы обычный приступ, Левка не подал бы такой телеграммы.
Прямо с вокзала Саня побежал в больницу. Его пропустили сразу, хотя был неприемный день, и эго насторожило и напугало.
Он вошел в палату и растерялся от многолюдства.
Койки стояли вплотную, на них лежали, сидели, вязали, читали и просто разговаривали — и все женщины С появлением незнакомого человека они смолкли.
— Я тут, Саша, — из дальнего угла улыбнулось материнское лицо.
Он подошел и содрогнулся от ее беспомощности и худобы.
— Испугался меня?
— Нет, нет! Ты выглядишь неплохо.
Оп хотел погладить ее по голове, но побоялся, что и это прикосновение будет для нее болезненным, и отвел руку.
— Что с тобой?
— Фиброма, Саша, — горько сказала мать. — Нашли опухоль.
— Опухоль? — растерялся Саня.
