— Вы же говорили, что есть. Вы только что говорили. Зачем вы лжете? Отдайте!
— Но то мой кот, — кричал я, пятясь к лестнице. — Мой кот. Не ваш.
— Мой! — кричала она, вся в слезах, и не желая слушать никаких объяснений. — Мо-о-ой! Отдайте!
Я вырвался и побежал по лестнице вниз, и на повороте увидел, что она пытается гнаться за мной, и еще пролетом ниже услышал сверху:
— Стойте! Остановитесь, я что-то вам скажу!
Но я не слушал, я выскочил на улицу и почти квартал мчался бегом, пока какой-то двор не показался мне проходным. Он и оказался проходным, и я, проскочив наискосок до перпендикулярной улицы, сообразил, что все еще сжимаю в кулаке не взятый женщиной жетон. Я поднял руку, разжал ладонь, посмотрел на жетон. Я по-прежнему ничего не понимал, но у меня было такое ощущение, что мне все ясно.
Я вошел в хорошо знакомую мне дверь рядом с мраморной доской, прошел по ярко-голубому коридору вдоль длинного ряда желтых дверей и, не спрашивая, потому что здесь некого было спросить, а может быть, и почему-нибудь другому, поднялся по лестнице на второй этаж. Как я и предполагал, полковник помещался в бывшем кабинете директора, на дверях которого вместо прежней таблички висела новая:
Я постучался в закрашенную желтым дверь кабинета и услышал оттуда спокойный с металлическим оттенком голос:
— Прошу входить.
Я вошел. Полковник сидел за массивным резным с львиными мордами и фруктами письменным столом. Справа от него по всей стене кабинета простиралась защитного цвета карта, через которую крупными оранжевыми буквами проходила четкая надпись:
Во времена моего школьного детства эта карта так же простиралась здесь, но напротив нее тогда ничего не простиралось; теперь же на противоположной стене простирался таких же размеров, как и карта, план города с красивыми, как на военных планах, оранжевыми стрелками, и еще весь утыканный булавочками с маленькими флажками. На этом, простиравшемся по левой стене кабинета, плане тоже крупными буквами было широко напечатано:
Над головой полковника, над черной спинкой львиного кресла, в простенке между двумя окнами, был приколот четырьмя кнопками знакомый мне плакат с десантником и елочкой. На столе перед полковником лежала большая книга, похожая на классный журнал, и она была заложена стеком — вероятно, еще недавно полковник в эту книгу задумчиво смотрел, а потом заложил ее стеком, чтобы не забыть страницу.
— Здравствуйте, полковник, — сказал я, подойдя по ковровой дорожке к столу.
— Здравствуйте. Очень рад, что вы мужественно пришли к нам сами, — полковник встал, наклонил голову ровным пробором ко мне. Он раскрыл свою журнальную книгу, взял из нее свой стек, стеком указал мне на стул через стол от себя. — Садитесь. Сейчас между нами произойдет следующий разговор.
Я сел. Полковник проницательно посмотрел на меня своими глазами и положил на стол стек.
— Итак, — сказал полковник, — я готов слушать ваше признание.
И я рассказал ему все. Я подробно рассказал об исчезновении кота, о своих первоначальных попытках найти его самостоятельно, о таинственном молчании старух и пересказал ему разговор с бдительным старичком и о том, что я не знал тогда о связи старичка с подвалами, ни о причине его повышенной бдительности; рассказал ему про странное заявление маленького мальчика, которому, конечно, не стоило верить, но уж так вышло, что я поверил, надеясь и в самом деле найти в подвалах котов и среди них своего; рассказал все о своем приключении в подвалах и о своей находке там, возле старых шин; я не рассказал ему только о виденном мной сером коте — мне почему-то казалось, что старухи тогда тоже не зря о нем промолчали — и о том, как мы со Шпацким находились в нетрезвом состоянии, потому что подумал, что, может быть, Шпацкий таким образом нарушил военные привычки; наконец я рассказал полковнику о последней своей рекогносцировке: мне казалось, что мой визит к старой даме тоже можно назвать рекогносцировкой. Напоследок я высказал ему предположение, что виктимология совсем не при чем в моем деле и, по моему мнению, исчезновение моего кота скорее связано с подвалами и с экологией. В заключение я выложил на стол перед полковником жетон.
Некоторое время полковник, не мигая, смотрел на жетон. Затем он взял лежавший перед ним на столе портсигар и вынул оттуда одну сигарету, закурил ее. Выпустив дым, он посмотрел на меня, и в глазах его выразилась некоторая задумчивость.
— Эта дама... — медленно спросил он. — Вы не говорили ей, где вы нашли этот жетон?
— Нет, — сказал я, — она не дала мне говорить. Она была очень расстроена. Вероятно, она думает, что ее кот у меня.
— Пусть думает, — сказал полковник, — не разуверяйте ее: не надо лишать ее иллюзий, — он грустно улыбнулся. — В конце концов, нельзя же отнимать у человека последнее...
Некоторое время он задумчиво курил, видимо что-то соображая, потом опять посмотрел на меня.
— Что касается виктимологии, — сказал полковник, — то на этот счет у меня тоже есть своя теория.
