– Ты когда в институт? – спросила Наташа по телефону.
– Скоро.
Кира смотрела в окно и не могла понять, это уже вечер или все еще день. Она запуталась. Потерялась во времени.
– Мне съезжать надо. У тебя пожить можно? Перекантоваться? Неделю, месяц?
– Да я-то не против. Только дядька мой переселился ко мне. Это ж его квартира по документам. И тут теперь дурдом хуже, чем при матери.
Кира шла в магазин за едой и пивом.
– Hara gedirsən?[11] – услышала Кира за спиной знакомый голос.
Пузатый Тофик с трудом вылезал из залатанных «жигулей».
– Стой, да-а! Куда спещищ, чебуращка?
Кира остановилась. И Тофик подошел к ней ближе.
– Necəsən? Nə var, nə yox?[12]
Он стоял, гордо выпятив живот, и, как жонглер, ловко крутил в руке четки. Казалось, его самооценка напрямую зависела от размеров необъятного пуза.
– Я слыщал, твой бабка помер.
Он выставил одну ногу вперед. Туфли Тофика с карикатурно задранными носами всегда были начищены до блеска. Сам он мог быть одет в рванину, но туфли – святое.
– Твой друг этот, забыл его имя… который без руки… короч, сказал мне, что бабка кирдык. Слущай, тогда нехорошо получилься. Ты чуть не сгорель тогда. Я тоже злилься, понимаещ. Дэнег тэбэ не дал.
Тофик вынул из кармана несколько купюр.
– Я землячка обижат не буду. Вот возми – твой зарплата. Тут даже немнощко болше. Завтра Новруз-байрам. Мой жена плов готовит, долма, шакярбура, туда-сюда. Я шашлык-машлык дэлат буду. Приходи, да-а… Адрес знаещ?
Кира возвращалась из магазина. Начинало смеркаться. Сейчас она придет домой. Поест, выпьет бутылку пива, покормит кота и черепашку, потом выпьет еще одну бутылку пива, почитает. А завтра… Нет, не завтра. Послезавтра начнет звонить по объявлениям. Время есть.
– Тебе помочь?
Кто-то сзади ухватился за пакет с продуктами.
– Гена?! Ты меня напугал!
– Да ладно. Ты девка не из пугливых.
Кира почувствовала крепкий запах перегара.
– Ты как? Мама как?
– Нормально мама. Пошли ко мне. Поговорим. У меня пузырь. Сварганю чего-нибудь.
– Не сегодня, Ген.
– А че так? Брезгуешь?
Кира потянулась за своим пакетом, но Генка спрятал его за спину.
– Брезгуешь?
– Отдай пакет.
– Бабка-то твоя померла. Че делать будешь?
– Разберусь.
– Ну-ну! Ты же башковитая. Разбирайся. Че с нами, недоумками, дело иметь, да?
– Отдай пакет.
– Думаешь, ты всех умней? Думаешь, я лучше тебя не найду? Сгниешь ведь. И стишки твои говенные тебя не спасут. Сука ты конченая! Вот ты кто!
Кира пересчитала деньги, которые дал ей Тофик. На съем квартиры не хватит. Но с понедельника она возвращается в сад, и там ей тоже немного перепадет. Кира протянула черепашке кусочек морковки, но та зашипела и спрятала голову в панцирь. «Ну еще ты мне повыделывайся! Привереда тоже мне! Не до деликатесов тут…»
Кира открыла бутылку пива. Ей самой хотелось так же зашипеть, спрятаться в панцирь и не показывать головы до того момента, пока все проблемы не решатся сами собой. А вдруг кто-нибудь и ей принесет морковку. Чем она хуже? Она открыла книгу со стихами. Ничего они не говенные. Всегда спасали и в этот раз не подведут.
– Xoş gəlmisiz![14] Добро пожаловать!
Жена Тофика была одета в нарядное платье с блестками.
– Проходите! Тофик сейчас на улице с братом. Шашлык делают.
Откуда ни возьмись набежали дети и стали беспорядочно прыгать вокруг Киры.
– Мама, эта девочка кто? Bu kimdi?[15] – спрашивал один мальчик.
– Ты нам что принесла? Bu nədi?[16] – спрашивал другой.
– Sakit olun![17] Замолчите, э-э-э! – Эльмира, жена Тофика, отдернула самого вертлявого в сторону. – Дай человеку раздеться, да-а!
Кира пила чай из чашек, которые назывались «армуды», что по-азербайджански значило «груша». Они были хрустальные и имели форму фигуристой женщины. Чай в них переливался и имел вид благородного напитка, и даже на вкус казался вкуснее. «Иногда форма все же определяет содержание, – подумала Кира. – А иногда и наоборот».
Все у этих людей, несмотря на их бедность и неустроенность, было благородно. Ловкие, но ненавязчивые движения хозяйки дома – заботливой матери и жены, зорко следящей за тем, чтобы у гостьи на тарелке было достаточно еды; дети, юркие, суетливые, но в нужный момент послушные и внимательные; муж – на первый взгляд необразованный мужлан, но для своей семьи надежный, как скала; брат мужа – «дурачок», толком не умеющий говорить, – все они – части одного целого. Именно этого «целого» у Киры и нет. Она сама – осколок разбившегося сосуда, который своими острыми углами никуда не вписывается, потому что уникален по своей форме. Но ведь так хочется вписаться. Так хочется, чтобы неведомый загадочный пазл однажды сложился и неровные острые углы состыковались и стали частью чего-то целого.