– Да. Я. Да, Анна Васильевна. Я заплачу. Еще неделю подождите. Да знаю я, что все сроки прошли. Но я же всегда платил. Поймите, сейчас исключительная ситуация. Я все понимаю. Я вам обещаю! Клянусь! Деньги будут в среду. Анна Васильевна, нам некуда съезжать, у меня дочка – студентка. Ладно я, но куда я дочь дену! У вас ведь тоже есть дети. Ну вы же видите, что творится в бизнесе. Дефолт. Кризис. До среды! До среды! До среды! Клянусь!
Кира вошла в комнату и присела на диван рядом с отцом. Она положила руку ему на плечи, и какое-то время они сидели молча. Отец не выпускал из рук телефонный аппарат, словно это была дорогая и ценная вещь.
– Слушай, тут такое дело, – произнес он севшим безжизненным голосом, глядя прямо перед собой, – мне придется свалить. Куда, пока не знаю. Тебе придется съехать с квартиры. Езжай к матери. Она, конечно, не обрадуется. У нее там сейчас большая, но чистая любовь в самом разгаре. Но деваться некуда.
Отец отложил телефон на журнальный столик, налил из стоящего рядом графинчика водки в стакан, выпил залпом и задержал дыхание на несколько секунд.
– В конце концов, – выдохнул он и потянулся за сигаретой, – это моя хата и куплена на мои деньги. Придется ей потесниться. Меня будут искать. Тебя, возможно, прижмут. Говори, ничего не знаю. Был – и нету. Исчез. Поняла?
Отец полез в карман, вытащил пачку денег и протянул Кире.
– Вот тебе на первое время. Меня они уже не спасут.
К матери идти не хотелось, но деваться некуда. Снимать квартиру самостоятельно Кира не потянула бы. Она подрабатывала в детском саду, давала частные уроки, но это ничтожно мало. Работать полный день, учась на дневном отделении филфака, она не могла. Бросить институт ей в голову не приходило. Все что угодно, только не это. Придется идти к матери. Придется…
А вчера приходили они.
Когда Кира провернула ключ три раза, откуда ни возьмись выскочили два чувака в черных кожаных куртках, ввалились в квартиру, пробежались по комнатам, перетрясли одежду в прихожей и в шкафу, покопались в корзине с грязным бельем, а затем, не снимая ботинок, прошагали в гостиную и уселись в кресла. Кира, не говоря ни слова, прошла в комнату и села на диван напротив них. Несколько секунд они смотрели на Киру, а Кира – на них. Бритые, широкие, одинаковые. Двое из ларца. Один потянулся к журнальному столику, на котором стояла вазочка с соленым арахисом, зачерпнул горсть и принялся энергично закидывать орехи себе в рот. Второй вытащил огромный телефон с антенной и начал усердно нажимать на кнопки.
– Его здесь нет, – доложил он в трубку, – шмоток тоже нет. Были мы у Самвела. Я те говорю, нет его! Съебался, сука! Я те отвечаю! В Краснодаре его видели. А с этой че делать? Понял. Да понял я. Короче, – обратился он к Кире, пряча трубку во внутренний карман куртки, – слушай сюда, папаша твой нам хуеву тучу бабла торчит. Сечешь?
Кира молчала.
– Молчишь? Ну-ну… молчи…
– Она по-русски-то говорит? – поинтересовался первый.
– А хрен его знает. Папаша вроде говорил, – сказал второй и, глядя Кире в глаза, стал произносить четко по слогам, так чтобы Кира поняла: – Мы теперь за вашей хатой следить будем. Если связь у тебя с батей есть, передай: бабло не вернет – ему жопа. – При слове «жопа» чувак провел ребром ладони по шее и добавил: – Хана, кранты, кирдык, поняла?
Он привстал с кресла и перегнулся через журнальный столик так, что лицо его оказалось возле лица Киры, и сказал ей почти на ухо:
– Гитлер капут. Поняла?
Когда эти двое ушли, Кира еще долго сидела на диване. При них она сдерживалась – старалась не выдавать своего волнения. Даже сама удивилась, как ей это удалось. А теперь ее затрясло не на шутку. Она дотянулась до графинчика, налила немного водки в папин стакан. Выпила и закурила. Дрожь в руках стала потихоньку отпускать. Придется идти к матери…
Волгоград – город длиной восемьдесят километров – тянулся вдоль Волги как кишка. Чтобы добраться из одного района в другой, надо сменить несколько видов транспорта. Зимой обледенелые троллейбусы обдувал пронизывающий степной ветер, а летом к раскаленным кожаным сиденьям прилипали потные ноги. Волгоградские женщины в сарафанах и летних платьях, держась за верхние поручни, пугали небритыми подмышками. От мужчин всех возрастов несло потом и перегаром вне зависимости от сезона.
Лучшее время года в Волгограде – весна. Но она была недолгой – две-три недели. В мае резко наваливалась жара. Как полная неопрятная баба. Не продохнуть.
Кира ехала в трамвае, уткнувшись носом в стекло. За окном мелькали волгоградские буераки и колдобины. Трава после испепеляющего лета пожухла, а листья на деревьях изнывали под толщей степной пыли. Осеннее солнце приятно припекало. Был на редкость безветренный день.
Отец не звонил. Где он и что он – неизвестно. И спросить не у кого. Деньги есть, но скоро они кончатся.