Рядом с ней сидел старичок с бутылкой молока в авоське. А у окна напротив дремал молодой человек. Парень как парень – ничего примечательного. И только хорошенько приглядевшись, Кира поняла, что он не в себе. Время от времени паренек с трудом разлеплял глаза, безумно озирался и вопрошал у людей, сидящих рядом:
– Это «Монолит»? Мне до «Монолита».
В руках у него была бутылочка кока-колы, из которой он безуспешно пытался отхлебнуть. Просыпался, оглядывался, спрашивал про остановку и, пока подносил бутылку ко рту, засыпал снова, так и не успев глотнуть. Уголки губ у него были опущены в неестественной трагической гримасе. Лицо напоминало безжизненную маску.
– «Монолит»? Мне до «Монолита».
– Слышь, а куда ты спешишь, если дома налито? – попытался пошутить мужичок справа.
Две девочки-школьницы, похихикав, отвернулись. Но людям вокруг было не до смеха. Некоторые смотрели на парня с жалостью. Другие брезгливо отворачивались, как если бы он был покрыт струпьями.
Где-то она уже видела такие же опущенные уголки губ и застывшее лицо. Где же? Вспомнила! Месяц назад у препода иностранной литературы умер сын. Вот такой же парень двадцати лет. Учился в параллельной группе. Назанимал кучу денег – в итоге был должен всему потоку. Даже у нее занял пару сотен. Поначалу Кира не понимала, что с ним творится. Вел он себя странно. Приходил на лекции, вот так же, как этот с кока-колой, клевал носом с этим же самым печальным выражением лица. И только после его смерти Димон Щадин, который знал про всех все, во время перекура шепнул Кире на ухо, что пацан, оказывается, умер от передоза. Был в больничке на чистке, а после не рассчитал дозу. Так со многими бывает. Почистятся, а потом по старой схеме вмазываются. А надо аккуратно. Короче, в подъезде его нашли. Рядом на полу лежали перчатки женские и сумочка. По ходу, бабца с ним была, но, обосравшись, что чувак кони двинул, свалила.
Паренек спал с приоткрытым ртом, держа бутылку кока-колы наготове.
– Гляди-кась, как устал, – сказал Кире сидевший рядом старичок и кивнул в сторону паренька.
Дед смотрел на него с умилением. И, подобрав сползавшую с колен авоську, добавил:
– Я это… когда после войны в ночную работал, вот так же на ходу засыпал.
Мать жила на четырнадцатом этаже, а в доме стабильно не работал лифт. «Что они с ним делают?» – недоумевала Кира. Лестница наверх имела отдельный вход и никак не совмещалась с лифтом и квартирами. Поднявшись на нужный этаж, требовалось пройти по длинному коридору. На лестнице могло происходить все что угодно. Там можно было есть, пить, создавать пары и заниматься любовью. Отдельная ветка, развивающаяся параллельно с основной жизнью. Пространственно-временной туннель.
Кира поднималась по лестнице, читая наскальные надписи о том, как Вася любит Катю, и заранее придумывала, как уговорить мать принять ее с котом. В том, что мать будет всячески противиться ее переезду, сомнений не было. А тут еще и кот. Куда его девать? А черепашку? С ней, по идее, проблем быть не должно. Ее не видно, не слышно. А вот кот. Мать при своей общей неорганизованности была маниакально чистоплотна. Живя с ней, Кира должна была вытирать ноги перед входом в квартиру определенное количество раз. С годами количество это росло, как курс доллара в девяностые годы. Еще вчера нужно было вытирать по четыре раза на ногу, а сегодня – хоп! – и уже пять раз. Почему? А потому. Потому что она так решила. Чуткое материнское ухо безошибочно улавливало высокие вибрации, и, если Кира пыталась сачкануть и одной ногой проводила по тряпке вхолостую, мать ловила ее с поличным и приходилось начинать процедуру заново. Но и это не все. Нужно было следить за тем, чтобы в ванной комнате полотенца висели ни в коем случае не наизнанку. А куртки, наоборот, должны были висеть внутренностями наружу. И никак иначе.
Было еще много другого между Кирой и матерью. Страшного, давнего, запрятанного глубоко, поросшего толстым мхом, но не было никаких сил раскапывать эту навозную кучу, и память заботливо прятала все, прикрывала ветками, травой, листьями. Не сейчас. Не сейчас.
Кире некуда было деваться, и она нажала на кнопку звонка.
Тишина.
Нажала второй раз.
Тут она услышала голоса и копошение. Через некоторое время дверь приоткрылась, и в проеме показалась всклокоченная мамина голова.
В шелковом халатике, запахнутом наспех так, что грудь, подернутая временем, просилась наружу, мама поправляла сбившийся набок начес. За ее спиной мелькнул полуголый мужчина.
– Че пришла? – буркнула она.
Кира не любила объясняться с матерью. Диалога не выходило, и от бессилия Кира тушевалась. И в этот раз не помогла заранее подготовленная речь: про себя, про отца, про кота и черепашку. Вмиг все забылось, улетучилось. А перед глазами была только эта мерзкая жидкая грудь.
– Мне жить негде.
– И че?
– Папа уехал. У него проблемы.
– Он еще тот распиздяй.
– У меня денег нет квартиру снимать.
– И че?
– Я тоже имею право жить в этой квартире.
– Это он тебе так сказал?
– Сама знаю.