— Матрас я тебе дам. Мужа моего покойного. Хороший матрас. И одеяло ватное. Стеганое.
Кира прошла в комнату, села на единственный стул, но он отчаянно зашатался — пришлось встать.
— Зимой у нас тепло. Гляди, камин есть. Газом топится. Чирк спичкой — и красота! Как в Африке. Я уж не могу включать, не вижу, а коли ты жить будешь, будем топить. Но батареи тоже есть.
Кира рискнула присесть на железную сетку кровати.
— Одна беда — ванны нет.
— Как нет?
— Тах то ж старые дома. После войны строили. Не было тогда их. В бани ходили.
— А как сейчас?
— Соседи, которые помоложе, поставили давно. А мне-то уж сколько осталось? — старушка махнула рукой. — Да и привыкла я, в тазу моюсь. Тебе-то оно, небось, попервой не с руки будет. Привыкнешь потом. Или я подсоблю. Полью на тебя из черпака. Мы камин растопим, воды нагреем, тут жарить, как в бане, будет.
Кира покачивалась на кровати и следила за тараканом, спешившим куда-то. Вот ведь как. И у него есть дом, семья, дела. А у нее что? Она посчитала в уме деньги. В саду — двести. Уроки двести. Из окна клен тянул зеленые лапы для объятий. Надо решаться.
— Бабуль, я сегодня вечером перевезу часть вещей и останусь ночевать, а завтра еще довезу.
— Добро, добро! А я матрас вытащу на улицу, подсушу. Пирожок с киселем бу-ушь? 11
Баба Зина была не совсем слепой, а слабовидящей. Кире казалось это очень удобным способом примирения с действительностью, и в этом смысле она ей даже немного завидовала. Тараканов, к примеру, старушка не видела. Они ей жить не мешали, и она им, в свою очередь, тоже. Чем не единение с природой?
Киру же тараканы раздражали. Пришлось купить специальный карандаш и, как Хома Брут, очертить свою комнату. Через какое-то время тараканы смирились и перестали заползать к Кире. Но стоило ночью включить свет на кухне, как они от неожиданности сыпались с потолка и в ужасе разбегались в разные стороны.
Котов старушка различала на ощупь. У Барсика ухо драное, у Васьки хвост надломлен, а Маркиз — рыжий лохматый и в колтунах. Баба Зина ловила его и, зажав между колен, ловко срезала колтуны. Маркиз терпел.
Кот Киры не был «гулящим» и становиться не собирался, но хозяйка каждое утро настежь отворяла дверь, выпуская свою кошачью стаю на волю со словами: «Паситесь, кони!» И Ося стал потихоньку выходить на улицу. Поначалу шугался, а потом освоился и выучил дорогу домой.
— Поглянь, миленька, не твой ли скребется у двери, — спрашивала баба Зина, — дай пожрать да смотри, чтоб у моих не харчевался.
Ося у бабы-Зининых котов и не думал харчеваться. Старушкины были приучены есть куриные головы и лапы, которые она им бросала на пол. Коты потом растаскивали их по углам.
— Скотина покормлена, — рапортовала баба Зина и усаживалась в кресло «смотреть телевизер».
А Кира варила своему рыбу с макаронами.
— Ишь какой прынц! — восклицала старушка, и непонятно было, чего в этом возгласе больше — восхищения или возмущения. Ей, выросшей в окопах Сталинграда, казалось кощунственным варить что-либо для котов.
О существовании черепашки баба Зина не знала. Кира сразу не рассказала, а потом уже было ни к чему. Все равно бабуся ее не разглядела бы. Да и в комнату к Кире она не заходила — боялась «загваздать» ее книги.
Баба Зина при своем зрении каким-то образом умудрялась стряпать сама, но из этого ничего путного не выходило. В квартире постоянно что-то горело, падало, билось, разливалось. По следам, ведущим на кухню, с легкостью можно было прикинуть бабушкино меню. На полу валялись ошметки овощей, рыбные головы и хвосты. Старушка брала метлу и живо разгоняла все это по углам, и ей казалось, что теперь прибрано. Кира сидела в такие минуты в своей комнате и, как во время бомбардировки, прислушивалась к подозрительным звукам из кухни, готовая в случае опасности кинуться на помощь.
А ближе к вечеру старушка, припорошенная мукой, украшенная рыбной чешуей, подносила Кире на непрезентабельной тарелочке что-то сомнительное, приговаривая:
— Покушай, миленька, покушай.
Кира благодарила и тем же вечером выносила бабушкины угощения местной собачке, за что та была ей безмерно благодарна. Кира садилась покурить на самодельную лавочку.
— Глянь, нерусская, а собак любит, — заметил как-то один из смурных мужичков у подъезда.
Мужички, Лерыч и Генка, не старые, а вымотанные и неухоженные, почти всегда навеселе, были частью пейзажа — сидели под кленами в любую погоду и со временем стали заговаривать с Кирой.
— Расскажи-ка, красавица, не цыганка ли ты? — поинтересовался как-то Лерыч.
— Не цыганка, — улыбалась Кира, подставляя лицо слабеющему октябрьскому солнцу.
Она вытащила сигарету. Генка поспешно чиркнул зажигалкой. Раз-другой-третий. «Левой рукой неудобно же», — подумала Кира и тут заметила, что у него вместо правой кисти — культя, которую он старательно прятал в рукав.
— А кто ж, если не секрет? — не унимался Лерыч.
Кира погладила собаку. Та перевернулась на спину, согнула лапы и подставила пузо для чесания.
— Да я сама не знаю, кто я.
— Вот те раз, — округлил глаза Лерыч, — сиротка, что ли?
