Одной рукой он вел машину на небольшой скорости, а другой — приподнимал ей юбку. Эти мерзкие пальцы, толстые, жирные, скользкие как черви, касались ее, пытались пролезть глубже. Вот они уже копошатся в ней.
— Пойдем сегодня на карусели? — призывно нашептывал он. — Мама нас отпустит.
Дыхание его было густым и вязким, как огненная река.
Он подносил пальцы к своему сальному носу, жадно вдыхал запах и звучно выдыхал, и, казалось, из ноздрей его вот-вот выстрелят две огненные струи.
— Ты не мылась сегодня, малышка? Признайся, не мылась?
Кира просыпалась от собственного крика: «Как она могла? Как она могла со мной так?! Я же была ребенком! Ее ребенком!» 14
К бабе Зине захаживал в гости Василий Иваныч. И старушка перед его приходом долго и старательно мылась в тазике. Иногда звала Киру.
— Подсоби мне, миленька, полей на меня.
Кира лила воду из ковшика. Старушка сидела на табуретке и, наклонившись над тазом, полоскала свою седую копну.
— А спину потрешь? Не погребуешь?
Кира намыливала истерзанную мочалку. Бабушка, кряхтя, пересаживалась в таз.
— Шибче! Шибче! — не унималась бабуся.
Кира изо всех сил драила старушкину спину, древнюю, как ее мочалка. Бабулька охала так, что казалось, сейчас испустит дух. Коты тревожно шевелили ушами.
— Блестит уже спина, баба Зин.
— Ну, добро, добро! Теперь давай чай пить.
Они пили чай, и баба Зина рассказывала о своей молодости. О том, как эти дома немцы пленные строили. И ей немчик понравился. Дюже красив был. И лицо доброе. В жись не скажешь, что фашист. Она ему раз картохи в подоле нанесла, а мать ее за это высекла. Дома жрать неча, а она, стоумовая, гляди че удумала. * * *
Василий Иваныч приходил в чистой рубашке. Приглаживал свои идеально зачесанные седые волосы. Они садились на кухне, выпивали пару рюмочек и пели песни. Пряди у него выбивались, голос становился громче.
Эх, дороги,
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян…
Баба Зина в нарядной цветастой блузе старательно подпевала, слегка покачивая головой и водя плечами. У нее был красивый звонкий голос.
«Как же так? Выглядит как бабка, а поет как молодая», — удивлялась Кира.
— Когда ж ты ко мне переедешь? — спросил раз дед, приглаживая свои волосы. — Сколько лет уж жду.
— И жди. Значит, доля твоя такая — ждать.
— Вот те раз!
— Вот те два.
— Зинаида? Что ж ты надо мной измываешься?
— Неча было на Лариске жениться.
— Сколько лет уж… а все одно. Умерли уж все. И моя, и твой.
— Все! Наговорились! Наливай давай, стоумовый. Ишь, че удумал! Что ж, у меня гордости совсем нет? И вообще, у меня тут вон коты… и Кирка… Наливай давай!
— Коты у нее… и Кирка, — бурчал дед, разливая водку по стопкам. 15
— Кирочка, рибонька, как ты там?
— Бабуль, я нормально.
— А-а?
— Нормально, — громко повторила в телефонную трубку Кира.
В кабинке было душно, и Кира расстегнула молнию куртки.
— Тебе денег передать?
— Не помешало б.
— Хорошо, я найду с кем передать. А почему ты живешь не пойми с кем, детонька?
— Папа уехал. У него проблемы.
— У него всегда проблемы. Это человек такой.
— Бабуль…
— Ну что «бабуль»?
— Ты хочешь сказать, твоя дочь лучше?
— Ой, не сыпь мне соль на рану. Она еще та идиетка.
— Вот именно.
— Осталась одна минута, — сообщила телефонистка.
— Кирочка, может, ко мне переедешь? Возможности есть. Раз твоя мать по матери еврейка, значит, ты тоже по матери еврейка. Детонька, послушай, тут в Израиле молодым помогают. Корзину дают. Это деньги на первое время. Устроишься. Будешь у меня жить. Ну что ты как бездомная… А еще мне немцы, эти идиеты, за холокост доплачивают. Каждый год. Неплохо выходит. Я их не трачу. Коплю. Приезжай, детонька, мы тут с тобой заживем. Ты замуж выйдешь, пупсика родишь, я за ним смотреть буду. Песни петь…
— Бабуль, я учусь.
— Ой, ну шо ты мне говоришь? Чему эти идиеты научить могут? Тут поучишься.
— Бабуль, я не хочу уезжать.
Бабушка, по-видимому, хотела назвать ее «идиеткой», но связь прервалась. Кира вышла на улицу, там ее ждала Наташа. * * *
— Ты на Новый год куда?
— Я к Вадику, мать фестивалит, дома дурдом. А ты куда?
— Да я сама не знаю. Если честно, некуда мне идти. С бабкиными котами сидеть буду. Она к внукам собралась.
— Невесело.
— Да и с деньгами жопа. Бабуля из Израиля обещала передать, но когда…
— Я сама по нулям, а то б одолжила. Меня Вадик подкармливает. * * *
Кира ехала домой в час пик в обледеневшем автобусе. Ее прижали к окну. Угрюмые замерзшие люди, работая локтями, с трудом продирались к выходу. Кира боялась, что ее затопчут.
— Дите, тебе на какой остановке выходить? — спросил Киру мужчина в шапке-ушанке, заметив ее тщетные усилия прорваться сквозь толпу.
— На «Нефтянике».
— Мне тоже. Стой пока тут. Силы береги. Я дам отмашку, тогда и рванем.
Мужчина держался за верхний поручень правой рукой, а на локте у него болтался пакет с бутылкой водки.
— Готова? — спросил он Киру с серьезностью в голосе.
Кира кивнула в ответ.
Тогда он, крепко ухватив Киру под локоть одной рукой, а другой — прижав к груди бутылку водки, как если бы это была икона или крест, пошел на таран со словами:
