Кира вошла в комнату и присела на диван рядом с отцом. Она положила руку ему на плечи, и какое-то время они сидели молча. Отец не выпускал из рук телефонный аппарат, словно это была дорогая и ценная вещь.
— Слушай, тут такое дело, — произнес он севшим безжизненным голосом, глядя прямо перед собой, — мне придется свалить. Куда, пока не знаю. Тебе придется съехать с квартиры. Езжай к матери. Она, конечно, не обрадуется. У нее там сейчас большая, но чистая любовь в самом разгаре. Но деваться некуда.
Отец отложил телефон на журнальный столик, налил из стоящего рядом графинчика водки в стакан, выпил залпом и задержал дыхание на несколько секунд.
— В конце концов, — выдохнул он и потянулся за сигаретой, — это моя хата и куплена на мои деньги. Придется ей потесниться. Меня будут искать. Тебя, возможно, прижмут. Говори, ничего не знаю. Был — и нету. Исчез. Поняла?
Отец полез в карман, вытащил пачку денег и протянул Кире.
— Вот тебе на первое время. Меня они уже не спасут. 7
К матери идти не хотелось, но деваться некуда. Снимать квартиру самостоятельно Кира не потянула бы. Она подрабатывала в детском саду, давала частные уроки, но это ничтожно мало. Работать полный день, учась на дневном отделении филфака, она не могла. Бросить институт ей в голову не приходило. Все что угодно, только не это. Придется идти к матери. Придется…
А вчера приходили они.
Когда Кира провернула ключ три раза, откуда ни возьмись выскочили два чувака в черных кожаных куртках, ввалились в квартиру, пробежались по комнатам, перетрясли одежду в прихожей и в шкафу, покопались в корзине с грязным бельем, а затем, не снимая ботинок, прошагали в гостиную и уселись в кресла. Кира, не говоря ни слова, прошла в комнату и села на диван напротив них. Несколько секунд они смотрели на Киру, а Кира — на них. Бритые, широкие, одинаковые. Двое из ларца. Один потянулся к журнальному столику, на котором стояла вазочка с соленым арахисом, зачерпнул горсть и принялся энергично закидывать орехи себе в рот. Второй вытащил огромный телефон с антенной и начал усердно нажимать на кнопки.
— Его здесь нет, — доложил он в трубку, — шмоток тоже нет. Были мы у Самвела. Я те говорю, нет его! Съебался, сука! Я те отвечаю! В Краснодаре его видели. А с этой че делать? Понял. Да понял я. Короче, — обратился он к Кире, пряча трубку во внутренний карман куртки, — слушай сюда, папаша твой нам хуеву тучу бабла торчит. Сечешь?
Кира молчала.
— Молчишь? Ну-ну… молчи…
— Она по-русски-то говорит? — поинтересовался первый.
— А хрен его знает. Папаша вроде говорил, — сказал второй и, глядя Кире в глаза, стал произносить четко по слогам, так чтобы Кира поняла: — Мы теперь за вашей хатой следить будем. Если связь у тебя с батей есть, передай: бабло не вернет — ему жопа. — При слове «жопа» чувак провел ребром ладони по шее и добавил: — Хана, кранты, кирдык, поняла?
Он привстал с кресла и перегнулся через журнальный столик так, что лицо его оказалось возле лица Киры, и сказал ей почти на ухо:
— Гитлер капут. Поняла?
Когда эти двое ушли, Кира еще долго сидела на диване. При них она сдерживалась — старалась не выдавать своего волнения. Даже сама удивилась, как ей это удалось. А теперь ее затрясло не на шутку. Она дотянулась до графинчика, налила немного водки в папин стакан. Выпила и закурила. Дрожь в руках стала потихоньку отпускать. Придется идти к матери… 8
Волгоград — город длиной восемьдесят километров — тянулся вдоль Волги как кишка. Чтобы добраться из одного района в другой, надо сменить несколько видов транспорта. Зимой обледенелые троллейбусы обдувал пронизывающий степной ветер, а летом к раскаленным кожаным сиденьям прилипали потные ноги. Волгоградские женщины в сарафанах и летних платьях, держась за верхние поручни, пугали небритыми подмышками. От мужчин всех возрастов несло потом и перегаром вне зависимости от сезона.
Лучшее время года в Волгограде — весна. Но она была недолгой — две-три недели. В мае резко наваливалась жара. Как полная неопрятная баба. Не продохнуть.
Кира ехала в трамвае, уткнувшись носом в стекло. За окном мелькали волгоградские буераки и колдобины. Трава после испепеляющего лета пожухла, а листья на деревьях изнывали под толщей степной пыли. Осеннее солнце приятно припекало. Был на редкость безветренный день.
Отец не звонил. Где он и что он — неизвестно. И спросить не у кого. Деньги есть, но скоро они кончатся.
Рядом с ней сидел старичок с бутылкой молока в авоське. А у окна напротив дремал молодой человек. Парень как парень — ничего примечательного. И только хорошенько приглядевшись, Кира поняла, что он не в себе. Время от времени паренек с трудом разлеплял глаза, безумно озирался и вопрошал у людей, сидящих рядом:
— Это «Монолит»? Мне до «Монолита».
В руках у него была бутылочка кока-колы, из которой он безуспешно пытался отхлебнуть. Просыпался, оглядывался, спрашивал про остановку и, пока подносил бутылку ко рту, засыпал снова, так и не успев глотнуть. Уголки губ у него были опущены в неестественной трагической гримасе. Лицо напоминало безжизненную маску.
