За ночь выпал снег и ударил мороз. Куда мне, ослабевшему от голода и холода одинокому мальчишке, податься? Облава против партизан продолжается, горят белорусские деревни. Будь что будет, пойду опять к немцу.
- Паночку, не нашел свою тетю, уехала, дайте какую-нибудь работу, попросил я.
- Работа, арбайт? Гут, гут.
Немец сел за стол, что-то напечатал на машинке:
- Иди к зондерфюреру, он даст тебе работу.
Завернув за угол, оглянулся я и пробежал глазами текст. Там было: "Предоставить работу бездомному". Для начала совсем неплохо.
Зондерфюрер оказался молодым, симпатичным на вид оберлейтенантом вермахта. Убедившись, что я его не понимаю, он открыл дверь в соседнюю комнату и крикнул:
- Ирена!
Вошла смазливая девчонка лет восемнадцати, выполнявшая здесь роль домохозяйки и делившая с зондерфюрером постель. Она передала мне приказ немца являться сюда ежедневно на работу. Хозяйство немца состояло из награбленного в партизанской деревне коня, коровы, свиней и гусей. Мне надо было варить картошку свиньям, раздавать корм, убирать навоз. Зондерфюрер, как истый немец крестьянского корня, сам доил корову. В его основные обязанности входило руководство заготовкой для Германии леса и сельхозпродуктов - занятие лучшее, чем воевать на фронте. По его распоряжению мне выделили квартиру для ночлега.
Управившись с работой, я садился на кухне в углу за печью, и ждал, когда Ирена даст мне поесть из того, что осталось после господской трапезы. К зондерфюреру иногда приходили в гости жандармы. После выпивки голоса становились громче. Хозяин был уверен, что я не понимаю их, и они не стеснялись. Из разговоров я понял, что дела на фронте у немцев неважные.
К Ирене приходила бабушка. Она стучала посохом о пол и кричала:
- Курвёнтко малэ, идзь до дому!..
Ирена фыркала, как рассвирепевшая кошка. Старуха плевалась, вспоминала матку Боску и все кары, ожидающие негодницу на том свете.
Вскоре вернулся после болезни постоянный работник зондерфюрера, а меня немец отправил в помощь мобилизованным в окрестных деревнях парням, укрывающим на зиму картофельные бурты. Эта работа была мне не по силам, и повар взял меня в помощники чистить картошку, носить воду из колодца. Однако парни скоро закончат работу, вернутся к своим деревням, а мне куда? Опять выручил случай. Один из них сказал, что в семье, где он квартирует, немцы убили сына и зятя хозяйки. Оставшиеся две женщины соглашаются взять меня, чтобы я присматривал за скотом.
В тот день я отправился по указанному адресу. На краю местечка, в глубине двора виден небольшой приземистый дом, крытый соломой. За домом традиционные крестьянские постройки: погребня, сарай для скота, свинарник и гумно. Пройдя просторные темные сени, я оказался в пахнущей живительным теплом кухне. У окна сидела за прялкой старушка, наматывая на веретено тонкую льняную нить. Вместо принятой в деревне общей "хаты" дом был разделен на несколько комнат. В зале висел образ богоматери, свидетельствующий, что в доме живут поляки-католики.
Я изложил свою заученную легенду. Она не вызывала сомнений, поскольку уже прошла проверку в жандармерии, кроме того, я знал наизусть "Отче наш", умел креститься ладошкой с левого плеча на правое и по воскресеньям посещал костёл. Жильцы этого дома: Филомена Дедович, под семьдесят, и ее дочь Анна - тридцати пяти лет. Хозяйство немалое: лошадь, две коровы с телками, десяток овец, свиньи, гуси и куры. Земли: семь гектаров пашни и по три гектара сенокосов и пастбищ, большой огород и участок под сад.
После обеда Анна знакомила меня с работами, которые мне под силу. Зашли в гумно приготовить соломенную резку. Оказывается, с осени обмолотили немного ржи на семена, но сейчас кончается даже солома на корм, а гумно завалено по самую крышу снопами ржи, пшеницы, ячменя и овса. Некому молотить. Я сказал, что с этой работой могу справиться. Анна посмотрела на меня с недоверием, но я полез наверх, сбросил на ток десять снопов овса, уложил их в два ряда колосьями внутрь, выбрал среди висящих в углу цеп получше, затем прошелся цепом по снопам, перевернул снопы и обмолотил их с другой стороны, потом развязал перевясла и обмолотил комли. Осталось мне связать в снопы солому, после чего выбрал граблями пустые колоски и сгреб в угол тока зерно с мякиной. Очень пригодились знания, полученные на хуторе Василя.
Анна высоко оценила мою работу. Она улыбнулась уголком рта и сказала:
- Видно, что ты крестьянский хлопчик.
Это должно было снять подозрения, что являюсь не тем, за кого себя выдаю, в особенности, что я - еврей. Ведь если не по правилам связать сноп или сделать другую крестьянскую работу, то в деревне говорили: "по-жидовску". Позже мне один полицай хвастался, что может безошибочно выявить любого скрывающегося еврея, поскольку ни один еврей не выговорит слово кукуруза (по отношению ко мне подозрений у него даже в мыслях не было: ведь я не картавил).
