Итак, я остался в этом доме. В местечке говорили, что Дедовичи взяли себе "парабка". Батрак этот не дюжий мужик, мальчишка (из-за недоедания и переживаний я ростом не вышел и выглядел моложе своих лет), но все же женщинам помощь. Коль батрак, то персона моя не вызывала излишнего любопытства. Дело житейское, бездетные семьи, как правило, брали себе пастушка на лето, а то и на круглый год. А пока, главной работой была молотьба. Решалось, кто кого обгонит: или я быстрее обмолочу свезенные в гумно снопы, или их переточат мыши. Мне эта работа пришлась по душе, она успокаивала. Начинал я молотьбу рано утром и завершал ее в сумерках, занимаясь в перерывах другими хозяйственными делами. Кормили меня отлично, а в мороз легче выбивается зерно из колосьев.
Однако оставалась опасность разоблачения. Нужно было остерегаться в разговоре, не проговориться во сне. Мне продолжали сниться расстрелы. Просыпаясь и глядя в темноту, я гадал, не закричал ли на идиш? Поэтому я старался забыть, вычеркнуть из памяти прежнюю жизнь, даже в мыслях не произносить еврейские слова. Нужно было присматриваться к христианским обрядам, примечать. Ведь ставка была - жизнь.
Вскоре появилась новая опасность. Власти издали распоряжение о замене паспортов. Моему "документу" предстояло очутиться в руках специалистов, которые запросто обнаружат подделку. В Деречине выдачей паспортов занимался поляк Адамович. На правах доброго знакомого он бывал у Дедовичей, где его нередко угощали рюмкой самогонки с закуской из копченой "полендвицы". Вдобавок со времен совместной работы в польском суде Адамович дружил с другим зятем Филомены - Бернатовичем. Надо было предупредить Дедовичей, чтобы Бернатович договорился с Адамовичем по поводу моих документов. Оставшись наедине с Анной, я рассказал всю правду о себе.
Прошло несколько дней, и я понял, что мне разрешено остаться, хотя как неблагонадежная у властей семья женщины из-за меня рисковали жизнью. Все закончилось благополучно, вскоре у меня был законный паспорт, с которым я прожил в Деречине до конца оккупации. В Иерусалимском мемориале Яд ва-Шем, на памятной таблице, на вечные времена зачислены Праведниками мира Филомена Дедович и ее дочь Анна.
Из разговоров местных жителей я узнал о предшествовавших моему приходу событиях. Деречин когда-то принадлежал могущественному князю Сапеге. Как водится, рядом поселились евреи. В 1941 году власть в местечке осуществлялась несколькими жандармами, в подчинении которых находилась сотня полицаев из местных добровольцев. В начале 1942 года евреев Деречина закрыли в гетто, а чтобы узники не соскучились, их выгоняли на дорожные и другие тяжелые работы. Немцы отбирали крепких еврейских парней и запрягали в рессорную коляску. В ней разъезжал по городу начальник жандармерии, показывая, кто теперь истинный хозяин этой земли и кому на роду написано бегом тянуть карету. Весной гитлеровцы арестовали двенадцать поляков, в том числе и двух Дедовичей и, без долгих разбирательств расстреляли. Для укрепления власти мобилизовали в окрестных белорусских деревнях сотню крестьян в самаахову. Самааховцев пока что обучали строевому шагу, но затем должны были вооружить.
Пришла очередь и евреев Деречина. На рассвете самааховцы стали копать ямы у дороги за мельницей. Это было недалеко от дома Дедовичей, и те с ужасом видели все происшедшее потом. Перед обедом появилась колонна евреев. В плотном окружении полицаев шли мужчины, подростки и женщины с детьми на руках. Возглавлял колонну молодой красавец - председатель юденрата. Он спокойно разговаривал с начальником жандармерии, и лишь мертвенная бледность выдавала его чувства. Видимо, он спрашивал, далеко ли "это место"? Немец показал рукой, что уже близко. Не доходя до ям метров пятьдесят, толпу остановили. Евреев заставили раздеться догола. Отделили первую группу, и полицаи, избивая, погнали людей к яме. Раздались выстрелы, и вскоре погнали следующую партию. Видно, гитлеровцы поднаторели в этом деле, работали быстро, без заминки. Позже, у Дедовичей, я слышал рассказы бывшего начальника самааховы Кучука. После расстрела полицаи забавлялись, укладывая зачастую знакомых голых мертвых мужчин и женщин в интимные позы. Не лучше вели себя самааховцы. В гетто увидели лежащую в крови парализованную старуху, стащили ее с кровати и стали рыться в ее постели, надеясь найти там спрятанные драгоценности, однако кроме гнилой, провонявшей испражнениями трухи ничего не оказалось, но тут выявилось, что еврейка еще жива, и тогда самааховцы добили старуху камнем.
Приведу рассказ еще одного очевидца - Бернатовича. В кустах, недалеко от его дома, полицай из восточников - Лешка (говорили, что раньше он был советским милиционером) обнаружил знакомую молодую еврейку. Она отказалась идти к расстрельным ямам, села на обочину дороги и закрыла лицо руками:
- Бери туфли, новые лакированные, только убей сразу.
Лешка выстрелил, взял туфли и ушел, а девушка долго мучилась перед смертью.
