У нас был подвешен рельс на случай сбора по тревоге. После бани было объявлено свободное время, и любители собирать грибы могли уйти в лес. Старшина ударил в рельс, и солдаты тут же собрались. Я окинул их взглядом, все стояли в строю. Я объявил приказ и дал им пять минут на размышления и сборы. Через пять минут старшина ударил еще раз, все были в полной выкладке и сборе. Взорвав затворы у пушки и пулемета, облив керосином запасы продуктов, мы двинулись в расположение стрелковой роты.
В ночь на 1 декабря 1941 года в расположение роты прибежал батальонный связной. Я в это время ходил по траншее и проверял несение службы ночным нарядом. Связной нагнал меня в узком проходе траншеи и навалился на меня. Он поднялся на цыпочки, вытянул шею и, дыша мне в лицо, таинственно сообщил:
– Товарищ лейтенант! Вас срочно вызывает комбат!
В избе у комбата было сильно натоплено, накурено и кисло пахло. В спертом воздухе чувствовался бензиновый запах коптилки. У нас хоть снаряды, снег и мороз, но воздух чистый и полезный для организма! Как они здесь сидят? Чем они здесь дышат?
У стола на лавке сидел комбат в новой меховой безрукавке. Фамилии его я не знал. Сам он не назывался, а мне спрашивать у него не было никакой охоты. Комбат и комбат! Ко мне он тоже обращался на «ты». То ты! То лейтенант!
Комбат посмотрел на меня и говорит:
– Дивизия получила приказ! Сегодня ночью приказано сдать позиции! Мы отходим в район деревни Новинки. Тебя будет менять вторая рота первого батальона стрелковой дивизии. Вернешься к себе, до начала смены своим солдатам ничего не говори! Мало ли что! Сейчас придет твой сменщик. Отправляйся с ним к себе и покажи передний край… Чего молчишь?
– Все ясно, чего говорить!
– Можешь идти!
Я вышел на свежий воздух, сел на ступеньки крыльца, достал кисет, оторвал кусок газетной бумаги, насыпал махорку, свернул цигарку и закурил. Вскоре явился мой сменщик, и я повел его на передок. У мостков через речку нас догнал его командир взвода. Я показал им траншею, стрелковые ячейки, пулеметную позицию, сектора обстрела и передний край.
– А что это за колышки? – спросил меня командир роты.
– Эти колышки обозначают не только сектора обстрела, но и прицельные точки для каждого солдата, когда он стоит на посту. Если он увидел в створе двух колышков немца, он обязан его поразить. Ему не надо подавать команду, куда стрелять. Он должен целиться и стрелять самостоятельно. Он должен бить по цели, а не палить куда попало. Здесь по колышкам все видно. И потом можно точно определить: кто стрелял, кто попал, а кто дал при выстреле промах. Убили немца, и каждый потом орет до хрипоты, что это он немца выстрелом срезал. Колышки все покажут. Я могу с разных мест по колышкам определить, кто куда стрелял.
Мы прошли еще раз по траншее, и я показал ему немецкие огневые точки. Командир роты остался в траншее, а командир взвода ушел за солдатами. Смена переднего края растянулась до ночи. Но, как хотели в дивизии, прошла без шороха и без выстрела.
Я был командиром пятой роты, а Татаринов – командиром четвертой. Комбат нам по очереди вправлял мозги. Без этого нельзя. Погонять ротного надо. Он с голода и холода может проспать всю войну! В роте все держится на «Ваньке-ротном», вот с него все требуют и погоняют его.
Я построил свою роту, и мы вышли на дорогу. Нетронутые снежные просторы лежали кругом. Здесь стояла непривычная для нас тишина. Без посвиста пуль и без разрывов снарядов. Мы шли по прикатанной санями дороге, продвигаясь к деревне Новинки.
Потом рота без дела целый день провалялась в лесу. Начальство считало, что мы получили заслуженный отдых. К вечеру из деревни привезли обмундирование. Офицерам выдали полушубки, меховые рукавицы, солдатам – байковые портянки и трехпалые утепленные байкой варежки.
Заменили старые и рваные стеганые телогрейки и ватные штаны. До самой ночи продолжалась толкотня и примерки. То тут узко, то там трещит по швам, то в поясе не сходится, то штанины до колен и рукава до локтей. Снабженцы сразу не дадут, что нужно. Только мое вмешательство наконец ускорило дело.
Зимой в лесу хорошо и безветренно. Вершины елей покачиваются, а здесь, у земли, совсем не дует. Немецкая авиация не летает. Костры разводить категорически запрещено.
В стрелковом полку три батальона. Мы – во втором. В моей роте около шестидесяти солдат, а в четвертой у Татаринова на десяток больше. Я говорю около шестидесяти, потому что состав роты постоянно меняется. То дадут пополнение, то идет естественная убыль.
Все мы солдаты кровавой войны!
