В боях за освобождение Риги мы понесли большие потери в людях и технике. В Риге пробыли недолго. А затем нас отвели в городок Валмиеру для переформирования и отдыха.
Из Валмиеры я послал родителям два бруска соленого масла, кусок сала, банку засахаренного меду – все это купил у местных жителей. Отправляя посылку, не очень-то верил, что она дойдет до Москвы – столица казалась далеким-далеким городом. Но родители все получили и прислали восторженное письмо.
К этому времени у меня скопилось много писем. Среди них и письма от нее – моей первой любви. Переписка началась сразу после финской войны. Мама, встретив мою бывшую одноклассницу, дала ей номер моей полевой почты, и девочка мне написала небольшое письмо. Ничего особенного в нем не было – вопросы о моей службе, рассказы о знакомых ребятах. О себе она писала, что поступила учиться в институт иностранных языков. Письмо я несколько раз перечитывал и выучил наизусть. Сразу ответил ей большим посланием. Обдумывал каждую фразу, изощрялся в остроумии, на полях сделал несколько рисунков из моей армейской жизни. Так началась наша переписка, которая продолжалась до последнего дня службы. После моих долгих просьб она прислала мне свою фотографию. Я прикрепил ее на внутреннюю сторону крышки чемодана, рядом с фотографией динамовцев. Иногда я писал бывшей однокласснице в землянке, поставив ее портрет перед коптилкой. Смотрел на него и писал. Я многозначительно подчеркивал, что скучаю без нее, что ее письма для меня всегда удивительная радость. А примерно за полгода до демобилизации в последней строчке дрожащей рукой выводил: «Целую крепко». Помню, как старшина, увидев фотографию на крышке чемодана, спросил:
– Твоя?
– Моя, – ответил я смущенно.
– Невеста, что ли?
Я кивнул головой.
– Ничего, шустренькая, – сказал он, вздохнув, и тут же начал вспоминать родных, которые остались в Ленинграде.
В Валмиере вызвал меня замполит командира дивизиона капитан Коновалов и сказал:
– Никулин, ты у нас самый веселый, много анекдотов знаешь, давай-ка организуй самодеятельность.
Я охотно взялся за это дело. Обойдя все батареи дивизиона, выявил более или менее способных ребят. К первому концерту мы готовились тщательно. Самому мне пришлось выступать в нескольких ролях. Во-первых, быть организатором концерта. Во-вторых, вести его как конферансье. В-третьих, быть занятым в клоунаде. В-четвертых, петь в хоре. В-пятых, стать автором вступительного монолога и нескольких реприз между номерами.
Я выходил перед публикой и говорил:
– Как хорошо, что передо мной сидят артиллеристы. Поэтому я хочу, чтобы наш концерт стал своеобразной артподготовкой, чтобы во время концерта не смолкали канонада аплодисментов и взрывы смеха. Чтобы остроты конферансье, как тяжелые орудия, били зрителей по голове, а публика, получив заряд веселья, с веселыми минами на лицах разошлась по домам.
Возникло много сложностей с клоунадой. Я понимал, главное – найти отличного партнера. Мой выбор пал на моего друга сержанта Ефима Лейбовича. Все знали его как человека спокойного, уравновешенного, рассудительного, эрудированного – до войны он работал в газете. Ефим старше меня на два года. Он любил экспромты, шутки. Я решил, что из него выйдет отличный Белый и вместе мы составим довольно забавный дуэт. В одной из разбитых парикмахерских мы нашли рыжую косу. Из нее сварганили парик. Углем и губной помадой (помаду дали телефонистки) я наложил на лицо небольшой грим. Из папье-маше сделал нос. На тельняшку, которую одолжил у одного из наших бойцов, служившего ранее в морской пехоте, надел вывернутую мехом наружу зимнюю безрукавку, раздобыл шаровары и взял у старшины самого большого размера, 46-го, ботинки, а Ефим – Белый клоун – надел цилиндр, фрак. Под фраком – гимнастерка, брюки галифе и ботинки с обмотками.
В клоунаде, в репризах я использовал материалы, присланные из дома. Отец писал фельетоны о Гитлере, откликался на многие политические события, этот репертуар он всегда посылал мне. В те дни немало говорилось об открытии ученых по расщеплению атомного ядра. На эту тему мы придумали репризу. Я появлялся на сцене в своем диком костюме с громадным молотком в руках. Остановившись, поднимал что-то невидимое с пола и, положив на стул это «что-то», бил по нему молотком. Стул разлетался на куски.
Вбегал партнер и спрашивал:
– Что ты здесь делаешь?
Я отвечал совершенно серьезно:
– Расщепляю атом.
Зал раскалывался от смеха (до сих пор не могу понять: почему так смеялись?).
Делали мы и такую репризу.
Ефим спрашивал меня:
– Почему наша страна самая богатая и самая сладкая?
Я отвечал:
– Не знаю.
– Наша страна самая богатая, – говорил он, – потому, что у нас есть только один поэт Демьян Бедный. А наша страна самая сладкая потому, что в ней только один Максим Горький…
Тогда я спрашивал Ефима:
– А почему наша страна самая умная?
– Не знаю, – отвечал он.
И я с торжеством говорил:
– Наша страна самая умная потому, что в ней есть только один дурак… И это… ты!
Пользовалась успехом и такая острота. Я с невинным видом задавал партнеру «простую задачу»:
