– Не знаем мы. Но поскольку ты один у нас сосед, то мы и должны думать про тебя.
– Не оставим в беде, как того хочешь, – поддержала Марусю Лидка.
– Думайте. Жду. Ну, а стул зачем? Электричество сюда не подтянули случаем? – старик пошарил глазами вокруг стула, на котором сидел: он иногда и пошутить любил.
– Мы хотим для тебя песню спеть, – почти в самое ухо сказала Степану Маруся. – Повеселить тебя хотим.
– Посиди, как в клубе на концерте, – голос Лидки звенел над вторым ухом.
– Бабы! Отпустите! Не нужен мне ваш концерт, Зыкины! Последний раз. А?
– Лидка, затягивай!
И Лидка затянула: «А ў суботу Янка ехаў ля ракі… пад вярбой Алёна мыла ручнікі…»
А потом старухи затянули вместе: «Пакажы, Алёна, хлопцу земляку, дзе тут пераехаць на кані раку…»
Степан решил перепеть-перекричать Марусю с Лидкой и затянул, на сколько хватило духа, свою единственную и любимую песню: «Ты ж моя, ты ж моя пере-пелочка… Ты ж моя, ты ж моя-я-я-я-я!.»
Женщины сдались, но не до конца, концерт на этом не заканчивался, и Маруся предлагала своему единственному слушателю:
– Может, тебе сказку рассказать?
– Бабы, последний раз! – Степан скрестил руки на груди, в его глазах была мольба о помиловании. – Сегодня – и все, точка! Я сам себе слово дал. Я же умру… Умру я! Вам не жалко меня? А, бабы? Не жалко?
– Не дадим тебе умереть. Лидка, начинай танец!
– Бабы-ы-ы! – Степан встал со стула, топнул ногой, и его было далеко слышно. – Бабы-ы-ы!..
– Один ты у нас остался мужчина, сберечь тебя хотим, – Маруся посадила Степана опять на стул, погладила по голове, чмокнула в щеку. – Единственный… любимый наш.
Лидка также гладит Степана по голове:
– Милый… любимый… дорогой…
Маруся продолжает:
– Красивый… золотой… Ягодка наша болотная…
Наконец Степан дернулся на стуле, вскочил, замахал руками, словно отгонял пчел:
– Вон! Вон! Кыш от меня! Да что же это с вами, старые кошелки, делается? Вы нормальные или одурели?
Не обращая на Степана внимания, Маруся приказала:
– Гармонь, Лидка!
– Меха мыши сгрызли!
Тогда Маруся взглянула на Степана:
– А где твоя балалайка?
– Струны нет! – Степан совсем, кажется, вскипел.
– А мы и так спляшем, – Маруся тянет Степана танцевать, тот упрямится, отбивается, как только может.
На выручку спешит Лидка. Степан едва переступает ногами, женщины раскручивают его, словно юлу, «играют» губами, и на деревенской улице поднялась пыль.
– Маруся! Лидуся! Сжальтесь! Смилуйтесь! Вы люди или кто, такую вашу мать!.. – просится Степан, хватает ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег. – Хватит! Хватит! Упаду! Кто вы, я спрашиваю? Варвары вы!
– Мы – бабы! – смеется Маруся.
Концерт продолжается. Женщины также устали. Степан же вскоре распластался на земле, долго не мог отдышаться и говорить ничего не говорил – жидковат, не те годы: устал основательно.
– Ну, так пойдешь за вином? – скосив глаза на Лидку, повисла над Степаном Маруся.
Степан едва заметно покачал головой, и его хватило только на одно слово:
– Нет…
Когда женщины пошли по домам, Степан встал. Отряхнул пыль с порток, устало прислонился к столбу – и они вместе полетели на землю. Так и лежали некоторое время. Потом Степан зашевелился, погладил рукой столб, нежно, словно тот живой, сказал ему:
– Как это мы с тобой так, а? Или ты тоже решил потанцевать под бабскую музыку? Они закружат. Они умеют. – Он встал на ноги, слегка тряхнул головой: – Во, голова как не своя. И похмеляться не надо… Все плывет… все кружится. Вставай, вставай и ты, столб. – Поднял столб, укрепил. – Стой. Стой, братка. Так-то. Лицом на юг… к солнцу… теплее будет. Я сейчас… Подожди меня. Я быстренько…
Через какое-то время старик вернулся с охапкой веников.
– Тебе скажу, столб, по секрету скажу… Я детей своих вызвал. Всех детей… Виноват я перед ними, а может, и они передо мной… ведь как жена умерла – не едут… и носа не показывают. А зачем ехать? Что у меня возьмешь? Живность не держу, огород запустил. А веники новые, крепкие… Дубовые… Девять штук. На один день, на пятое число детей вызвал. Приедут когда, я каждому из них по венику – и пусть секут, секут меня что есть силы. Заслужил. Заслужил Степан. Пусть отпишут мне коллективную взбучку, может, и поумнею… хотя и поздно уже умнеть… поздно… – Степан кидает веники перед столбом. – Это Кольке… Ольке… Ваньке… Светке… Лариске… Сашке… Егорке… Клавке… Петьке…
В тот вечер Егор долго не мог уснуть, ворочался-крутился в постели, бубнил что-то себе под нос… Хотя почему – что-то? Ему не давал покоя все тот же процент, о котором услышал вчера по радио. За поддержкой старик обращался к жене:
– Маруся, слышь-ка… Откуда они взяли его, тот процент? Как вывели? Откуда выковыряли? Ты вот мне скажи, в школу ж ходила: откуда они, умники, знают, сколько людей «против» строительства химзавода, сколько – «за»? И в таком, значит, порядке дальше… Так у кого они все время спрашивают? Кто те люди? Покажите мне их! А кто же тогда я? Ты слушаешь меня, баба?
– Спи уже, грамотей!
