– Да нет! Чушь. Вино сухое пил – вот почему сухой. Понимать надо. А, до вас, баб, пока дойдет… ну, что надо? Косить?
– Кажется мне все же, что ты где-то сегодня накосился. С утра.
– Kоси, коса, пока роса, – неожиданно для самого себя вспомнил поговорку Степан, к месту вставил ее в разговор с соседкой.
– Ты вот что, Степан. Приходи сегодня… Ивана моего помянем. Годовщина, – растягивая слова, почти полушепотом сказала Лидка.
Степан одобрительно крякнул, почесав нос, бодро ответил:
– Буду, буду, Лидуся.
– Только не обижайся, Степан, но без вина помянем.
– Ёсттвою прости, а! – старик поднял с земли метелку, которой все собирался подмести у калитки, и тут же швырнул ее во двор. – Без вина помянем… Ишь! Тогда давай прямо вот тут, на скамейке. Я ведро воды вынесу. Кружку. И выпьем.
– Нет, за столом. Я приготовила ужин.
– Эх, бабы, такую вашу! Мужика помянуть – и без вина! Иван твой перевернется там, в могиле, от такого поминания!
– Ты разве не знаешь, что за человек Иван был? Пусть хоть теперь у меня на столе ничего не будет, – вроде бы оправдываясь перед Степаном, сказала Лидка. – Ты, я, Маруся – и помянем.
– Что делается, а? Что делается? До чего дошли! Докатились! Нет, я дружка своего закадычного поминать водой не стану, как того хочешь.
– И не вздумай припереться с бутылкой! Не вздумай! – решительно заявила Лидка.
– Мое дело!
– Тогда лучше не приходи!
– Как это – не приходи? – обиженно глянул на Лидку Степан.
– Степа, я же поминок этих вовсе не хотела делать. Я ведь сказала ему, когда живой был: умрешь, негодяй, забуду на второй день, так и знай. Он же у меня в печенках сидит, Иван. Вот тут сидит… – показала рукой, где у нее таится боль. – Марусю попросила, если раньше отойду, чтобы рядом с ним не хоронили меня: живой опостылел. Так что и со своей бутылкой не приходи.
– А я сказал Ивану: когда умрешь, не позабуду тебя, братка. Как я в глаза ему гляну? Каким способом? Ответь мне.
– А я тебе сказала, что сказала. Мы тогда с Марусей посидим. Без тебя. Вдвоем.
– Лидка, опомнись, не бери грех на свою душу! – предупредил Степан.
– Грех? Какой грех? Это пить – святое дело? Да? Пить? – вскипела Лидка. – А о других вы думаете, когда с бутылкой дружбу заводите, булькачи? О женах, о детях – думаете? Он вот меня одну оставил. Под старость. Я была ему нужна только молодая, здоровая. А теперь сама коси, копай, сажай. Ему хорошо: там ничего делать не надо, в гробу-то…
– Так иди и ты… туда, – криво как-то усмехнулся Степан.
– И я пойду, а куда же денусь. Отгулял, паразит, на этом свете – и пошел себе, а ты тут горбаться.
– Пей не пей, а сколько дано – столько и будешь корячиться на этом свете.
– Неправда! Она, она, зараза, его скрутила раньше, чем надо. И тебя то же самое ждет.
– Завелась, завелась, молотилка, – поморщился Степан.
– Это же никому не говорила, что он выделывал. Сам работать ленился…
– Так и хорошо тогда, что умер, – сказал и закраснелся Степан: плохо сказал.
– Да и какой же работник из человека, когда его на похмелье лихорадка бьет? А водку ищет. Мне надо было бы его сразу прогнать, когда молодой была. Ногой под задницу – вон! Как поженились только, он уже и тогда показал себя… Никому не рассказывала. Стеснялась… Теперь расскажу. Послушай. Самогон я выгнала – новый дом строить начали, людей угостить собиралась. Новоселье сделать. Радость же – новый дом.
– Это да. Особенно тогда, после войны, тяжело было строиться, – согласно кивнул Степан.
– Спрятала я самогон и на работу колхозную побежала. Лен теребили, как сейчас помню. А он дома остался – ставни подгонял. Работаю себе, ни о чем плохом не думаю, а он, паразит, все перештыковал лопатой в огороде, сено переворошил – искал ее, заразу… Я уже знала его повадки, грешок водился, потому и спрятала. Не нашел. Тогда что он делает, холера? Знал же, паразит, что самогон в большой банке был, налил в порожнюю банку чуть поменьше воды, поставил на стол, хлеба нарезал, луковицу положил, а сам смотрит, когда я на обед бежать буду. Только я порог переступила, он пьяным и прикинулся. Лежит и стонет. Оборвалось что-то у меня внутри, как только увидела, что половина самогона выпито. Руками всплеснула: «А такую твою! В корчи спрятала – и там нашел!» Натолкала ему хорошенько тумаков, за банку с водой – тогда же не знала, что там вода – и перепрятала. А сама опять на лен. Не успела порог переступить, а он к корчам, поразбросал их, нашел самогон и почти весь выпил. А?
Степан смеется до слез на глазах.
– Такое вот было у меня с Иваном новоселье, – горестно вздохнула Лидка. – Ты чего хохочешь? Смешно тебе? Сам же над собой и ржешь.
– А не рассказывал! А не рассказывал! – смахивая рукавом слезы, крутил головою Степан. – Ну Иван, ну артист! Райкин!
– Такие спектакли он часто устраивал. Этих анекдотов он придумал на своем веку уйму. Так что не приходи, Степан, с бутылкой. Не надо. Не могу я смотреть на нее.
Степан вздохнул, искоса глянул на Лидку:
– Так зачем же тогда поминки? Картошки с огурцом налопайтесь с Марусей и песню затяните.
