Открыв папку, Тэмкинхил взял сверху лист бумаги, отпечатанный под копирку, передал его стенографистке и прочитал громким отчетливым голосом:
— Протокол дознания, проведенного согласно Закону об иммиграции в канадском департаменте иммиграции, город Ванкувер, Британская Колумбия, четвертого января, мной, Джорджем Тэмкинхилом, чиновником вышеуказанного ведомства, по указанию министерства гражданства и иммиграции в соответствии с подотделом I раздела II Закона об иммиграции Канады...
Голос продолжал гудеть, продираясь сквозь толпу казенных словес. Все так, все правильно, думал Алан, только исход этого допроса предрешен заранее. Нет никакой надежды, что департамент изменит свою твердую позицию в результате процедуры, проходящей под его контролем, особенно ввиду^ того, что вряд ли выплывут новые факты. Однако, поскольку дознание проводится по его требованию, нужно, чтобы были соблюдены все формальности, все до единой. Его мучили сомнения, не напрасно ли он затратил столько усилий, чтобы добиться этого слушания. Ясно лишь одно: в юриспруденции можно продвигаться вперед только постепенно, шаг за шагом, в надежде выгадать что-нибудь, прежде чем будет предпринят следующий шаг.
Преамбула кончилась, и Тэмкинхил спросил Анри Дюваля:
— Вам понятно, с какой целью проводится допрос?
Молодой скиталец несколько раз кивнул головой:
— Да-да, я понял.
Тэмкинхил, сверившись с записями, продолжил:
— Если хотите, вы можете за свой счет воспользоваться услугами адвоката во время данного слушания. Является ли господин Мейтланд вашим защитником?
Опять кивок головой: «Да».
— Согласны ли вы принести клятву на Библии?
— Да.
Выполняя уже знакомую ему формальность, Дюваль подтвердил, что будет говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды. Блестя накрашенными ногтями, стенографистка занесла в протокол: «Дюваль должным образом приведен к присяге».
Перед началом основной части Тэмкинхил в задумчивости разгладил усы. Теперь, подумал Алан, он постарается задавать неожиданные вопросы.
— Как ваше настоящее имя?
— Меня зовут Анри Дюваль.
— И никогда не было другого имени?
— Никогда. Это имя дал мне мой отец. Я никогда его не видел. Так сказала мне мама.
— Где вы родились?
Снова повторялся допрос, который учинили ему сперва Дэн Орлифф, едва Анри прибыл в Ванкувер, затем Алан Мейтланд двенадцать дней тому назад. Вопросы и ответы быстро чередовались. Тэмкинхил, признался себе Алан, был опытным и добросовестным следователем. Его вопросы были просты и понятны. Насколько это было возможно, он придерживался правильной последовательности событий. Там, где из-за плохого знания языка у Дюваля возникали недоразумения, он не торопился и возвращался к вопросу снова и снова, пока не прояснял его полностью. Он не допускал ни торопливости, ни запугивания. Он не позволял себе провоцировать допрашиваемого или передергивать факты и ни разу не повысил голоса.
Каждый вопрос и каждый ответ фиксировался стенографисткой. Протокол допроса, понял Алан, будет образцовым, исключающим возможность придирок из-за неточностей или предвзятости. Судя по одобрительным кивкам А. Р. Батлера, он, очевидно, был того же мнения.
Биография Дюваля представала перед слушателями примерно в том виде, в каком Алан слышал ее раньше: рождение на борту неизвестного корабля... возвращение в Джибути... смерть матери, когда ему было шесть лет... ужасающее одиночество и беспризорное детство... нищенство в туземных кварталах.
Затем бродяжничество из страны в страну: Эфиопия, Британское Сомали, Эритрея... И вдруг закрытой для него оказывается территория Французского Сомали, которую он считал своей родиной... Ужасное открытие, что у него нет родины... отказ властей признавать его существование без документов... снова Массава... воровство на базаре... погоня... итальянский корабль.
Злой капитан и жестокий боцман... побег с корабля... Бейрутский порт... страх перед тюрьмой... и снова он «заяц» на борту спящего корабля. «Вастервик»... попытки высадиться на берег: в Европе, Англии, Соединенных Штатах, кичащихся своей свободой и отвергших его... Канада — последняя надежда.
Слушая его рассказ вторично, Мейтланд удивлялся — разве можно слышать такое без сострадания? Он следил за лицом Тэмкинхила: на нем явно было написано сочувствие. Дважды следователь, пораженный услышанным, умолкал, не закончив вопрос, и в смущении гладил усы. Неужели эти паузы объясняются волнением?
С лица А. Р. Батлера исчезла улыбка. Теперь он большей частью разглядывал свои руки, лежавшие на коленях.
Только вот принесет ли пользу их сочувствие — дело иное.
Прошло почти два часа. Допрос приближался к концу. Тэмкинхил осведомился:
— Если вас оставят в Канаде, что вы будете делать?
Молодой скиталец с воодушевлением ответил:
— Сначала пойду в школу, потом буду работать.— И убедительно добавил: — Я работаю хорошо.
— У вас есть деньги?
— У меня семь долларов семь центов,— с гордостью ответил Анри Дюваль. Это были деньги, собранные для него водителями автобусов на Рождество.
— Имеются ли у вас какие-то вещи?
