— Хорошо, пусть будет по-вашему. Я свяжусь сейчас с Гарви Уоррендером.— Телефонистке, ответившей ему на коммутаторе, он велел: — Разыщите мистера Уоррендера, он, вероятно, дома.— Затем, закрыв трубку рукой, спросил: — Помимо того, о чем мы говорили, что еще нужно ему сказать?
Ричардсон ухмыльнулся:
— Попробуйте намекнуть, чтобы он прочно стоял на земле обеими ногами, не то у него выбьют почву из-под ног.
— Уж будьте уверены: если я скажу Гарви такое, он наверняка процитирует мне Платона.
— В таком случае отбрейте его цитатой из Менандра:
Премьер-министр удивленно приподнял брови: иной раз Ричардсон откалывал такие номера, что оставалось только поражаться.
Телефонистка вышла на связь, Хауден послушал ее и положил трубку.
— Уоррендеры уехали на праздники за город, они в Лаврентийских горах на даче, где нет телефона.
Ричардсон заметил со странной улыбкой:
— Вы даете Уоррендеру слишком много воли, верно? Больше, чем кому-либо другому.
— На сей раз ему это не сойдет так легко с рук. Послезавтра его доставят ко мне хоть со дна моря, и он сам будет расхлебывать ванкуверскую кашу, можете быть спокойны.
Было уже половина восьмого, когда Брайен Ричардсон поднялся в квартиру Милли Фридмен с двумя пакетами в руках. В одном из них был флакончик с духами от Герлена, которые, как он знал, она особенно любила, и бутылка джина — в другом.
Духи Милли понравились. На джин она глянула несколько скептически, но отнесла его в кухоньку, чтобы приготовить коктейль.
Поджидая ее в мягко освещенной гостиной, Ричардсон окинул взглядом комнату, сидя в одном из двух глубоких кресел и удобно вытянув ноги вдоль бежевого ковра, единственной роскошной вещи, на которую Милли расщедрилась при меблировке квартиры. Затем одобрительно проговорил:
— А знаете, Милли, большую часть старья, что у вас здесь стоит, другие люди уже давно бы выбросили. Но в том виде, как вы это скомпоновали, комнатка выглядит совсем неплохо и кажется мне уютнейшим гнездышком.
— Можно считать ваши слова за комплимент? — Милли с улыбкой повернулась к нему, находясь в кухне.— Во всяком случае, я рада, что вам здесь нравится.
— Еще бы, кому здесь не понравится?! — Мысленно Брайен сравнил эту комнату со своей квартирой, недавно переделанной Элоиз по собственному вкусу. Стены цвета слоновой кости при белом ковре грязного оттенка, шведская ореховая мебель и занавеси переливчато-синего цвета — все это сочетание оставляло ужасающее впечатление, но он уже привык и относился к дому равнодушно. И все-таки из головы не выходила жестокая ссора с Элоиз, когда, получив счет за отделку квартиры, он в сердцах отозвался о том, что получилось, весьма нелестно, назвав «президентскими хоромами в публичном доме».
Вот Милли, подумал он, всегда сумеет придать своему жилищу теплоту и очарование собственной индивидуальности... хотя с уборкой у нее явно не ахти — вон куча книг на столе, но все равно здесь мужчине можно отдохнуть душой.
Милли отвернулась, занятая своим делом. Он следил за ней задумчивым взглядом. Перед его приходом она сменила костюм, в каком была раньше, на ярко-оранжевые брючки и простую блузку, освежив наряд ожерельем из трех жемчужных ниток. При всей простоте наряда эффект он производил волнующий.
Когда Милли вернулась в гостиную, он поймал себя на том, что любуется стройностью ее фигуры, грациозностью и ритмичностью ее движений.
— Милли,— сказал он,— ты изумительная девушка.
Позвякивая льдинками в фужерах, она прошла по комнате к столу. Он подметил стройность ее ног и плотных бедер, скрытых под брючками, и все тот же плавный ритм каждого шага... как молодая длинноногая кобылка, пришло ему в голову нелепое сравнение.
— Изумительная... в каком отношении? — Она подала ему фужер, и их пальцы встретились.
— Ну, как тебе сказать,— взволнованно произнес он,— даже если отбросить эти дамские безделушки, брючки и прочее, ты самое женственное создание из всех, кто ходит на двух ногах.
Он поставил на стол фужер, встал и поцеловал ее. Она тут же освободилась из его объятий и отвернулась.
— Брайен,— сказала она,— к чему все это, какой смысл?
Девять лет назад она узнала, что такое любовь, и перенесла мучительную боль расставания. Она понимала, что влюблена в Брайена не так, как любила когда-то Джеймса Хаудена. И все же она испытывала к Брайену чувства теплоты и нежности, которые могут перерасти, как она отлично сознавала, в нечто большее, если позволят время и обстоятельства. Правда, она сильно сомневалась в том, что они когда-нибудь позволят. Ричардсон женат... и чересчур практичен, а это приведет еще к одному расставанию и разочарованию.
Ричардсон спросил:
— А что вообще имеет смысл?
Она ответила ровно:
— Но ты же знаешь, о чем я.
— Знаю.— Он опять взял фужер; подняв его, посмотрел на свет и поставил назад.
