И Черезов, дождавшись паузы, неожиданно встал, попросил слова. Растерянно переглянулся Зимин с Климковичем, и Спирин, который собирал их два дня назад, твердо сжал губы. До кафедры Черезова отделяло всего пять метров, семь шагов по темному поскрипывающему паркету, но за эти несколько секунд вспыхивали и пролетали в памяти целые года. Он никогда не пытался со стороны на себя посмотреть, не хотел время терять напрасно, потому что вперед стремился, будущее планировал с возможной степенью достоверности. Но теперь очень важным для него оказалось, как перешагнул он в какой-то момент через себя, давно случилось это, а после топтал налево и направо, как боевой слон, дорогу расчищал к большой, главной цели. И карьера Черезова напоминала чем-то снежный ком, катящийся с горы: чем дальше — тем быстрее приходили знания, должности, авторитет. Иногда это пугало его, но после пришло спасительное спокойствие, нашлись ученики, аспиранты, говорили что-то о школе Черезова, потому что какой он был бы ученый без собственной школы, писались статьи, даже изобретения делались, выходили книги — и все словно без него, работа распределялась на всех, а ему оставлялось лишь окончательное редактирование и подпись.
Но несколько лет назад Черезов заметил, что прежнего роста нет… Он словно до предела дошел. Профессор, доктор наук. Заведующий лабораторией. А выше нет ничего, что он смог бы достичь в ближайшие годы…
Иногда ему хотелось, чтобы что-нибудь неожиданное произошло, вдруг бы обвалилось перекрытие, ими разработанное… От этих мыслей холодок подкатывал к сердцу. Начнется разбирательство, создадут комиссию, приедут из министерства чужие озабоченные люди. Вытащат из шкафов отчеты, рекомендации, акты испытаний, все бумаги, им подписанные. И решат после понизить Черезова в должности, отстранить от руководства лабораторией. Это казалось ему самым реальным выходом, потому что давно понял Черезов: нового не создать ему, будто от прежних нагрузок оборвалась где-то внутри самая главная струна, а из сотрудников выжимать было совестно…
Черезов присмотрелся к своим сотрудникам. Другими глазами. Торопиться было некуда. Очень усталыми они показались ему. И растерянными. Как русские гончие, потерявшие след, бока раздуваются, а в глазах виноватость… Он припомнил сразу, как часто смеялся над их идеями, вышучивал предложения, с которыми они выступали на заседаниях. Он казался себе громовержцем, скорый суд любил без жалости, а теперь не приносило это прежнего удовольствия. Да и спорить не с кем было. Самые способные от него ушли, даже не здоровались при редких встречах, а те, кто остались — захирели вовсе и лишь поспешно во всем соглашались с ним. А ведь и в них была когда-то эта искорка, что ли. И самому себе Черезов казался командиром, бесцельно и глупо уложившим свой батальон…
С тех пор Черезов понемногу отходил. Крупных перемен в его лаборатории не произошло — боялся он перемен, — но уже свое мнение другим не навязывал, заставлял себя слушать долгие объяснения, ох, как хотелось иногда поддеть покрепче, но он себя успокаивал, что нервы и так ни на что не годятся, лишний раз трепать не стоит…
Все мысли эти пронеслись у Черезова, когда шел он к высокой, темной от времени кафедре. Сзади на ней три ступеньки, когда-то он запинался на них от волнения, потом прошло это, поднимался, не глядя под ноги, а на этот раз случилось непредвиденное. Время дало задний ход, и вместо теперешнего Черезова, степенного, неторопливого, другой оказался, лет на пятнадцать моложе. И оступился. Это не смутило его. Он посмотрел в зал. Дальние ряды пропадали в темноте, казалось, там сидят все его враги, спрятались все беды и напасти. Тихо стало, как в цирке перед особо опасным трюком, не хватало лишь барабанной дроби.
— Я полностью разделяю мнение старшего научного сотрудника Савина, — начал Черезов. — Я знаю, что существуют разные мнения относительно диссертации Колосова. Есть резко отрицательные, но они продиктованы отнюдь не ее теоретическим уровнем и ценностью в смысле прикладном. Даже больше. Отдельные люди целый план составили, как мнение совета сформировать в определенном направлении…
Черезов передохнул воздух. Теперь надо было говорить о сути, чтобы доказательно прозвучало, но язык вдруг стал большим, тяжелым, и вместо слов сипящие звуки вырывались: «фиу-фиу-фиу»…
…В этот момент Черезов проснулся. Забытье нахлынуло на него неожиданно, как теплая волна, понесло, чуть покачивая, но теперь он вновь здесь, в зале. Никто не заметил этих нескольких секунд его слабости.
Секретарь закончил читать отзывы. Теперь Колосов давал свои разъяснения по тем разделам, которые там упоминались.
