Конечно, 75, пусть даже 100 тысяч пудов по нынешним масштабам совхоза (сейчас совхоз сдает до полутора миллионов пудов зерна) невесть какое завоевание, но для них в тот год это была победа. Победа (пусть пока временная) над землей, над погодой, над косностью и упрямством маловеров. Да и над собой в конечном счете. И уже обрела плоть надежда: значит, они могут выбиться в люди даже с ненадежной заморской техникой и на лошаденках, работая впроголодь, борясь одновременно с суховеями, тифом и «классово чуждыми элементами».
Великая это сила — надежда…
Ее признавали даже наши враги за океаном. Вот что, например, заявил в 1932 году «провидец» Джон Гибсон Джарви, председатель правления банка «Юнайтед Доминионз» (Великобритания):
«Я хочу разъяснить, что я не коммунист и не большевик, я определенный капиталист и индивидуалист… Россия движется вперед в то время, как слишком много наших заводов бездействует и примерно 3 млн. нашего народа ищут в отчаянии работы. Не пытайтесь недооценивать русских планов и не делайте ошибки, надеясь, что Советское правительство может провалиться… Сегодняшняя Россия — страна с душой и идеалом. Россия — страна изумительной актуальности… Быть может, самое важное в том, что вся молодежь и рабочие в России имеют одну вещь, которой, к сожалению, недостает сегодня в капиталистических странах, а именно — надежду».
Передо мной фотография, которой уже около 50 лет. Человеку, изображенному на ней, сейчас было бы уже за шестьдесят.
Вот он сидит перед объективом фотоаппарата в пестренькой косоворотке, может быть, той самой сатиновой, которую получил за ударную работу на своем «Катерпиллере» в осеннюю страду 1933 года. Большие руки спокойно лежат на коленях. Но вглядитесь — такое впечатление, что перебирает пальцами. Он весь подался вперед. Он не позирует. Его сейчас занимает только один вопрос: что это за штуковина — фотоаппарат и как она рисует человека?
Потому и подался всем корпусом вперед. Ни о какой птичке, которая вот сейчас вылетит оттуда, и мысли нет. Только об одном: как это устроено. Брови его сдвинуты в остром напряжении, широкий лоб перерезала глубокая складка. И там уже решается эта проблема: как устроено. Он, кажется, уже догадался. Догадка эта рядом. Такое впечатление, что он сейчас встанет, улыбнется и скажет: «Дай-ка эту штуковину сюда. Сейчас она и у меня заработает!»
Он и «Катерпиллером» овладел самоуком. В 17 лет его уже никто из взрослых не кликал Колькой, а всегда уважительно величали: «Николай Егорович». В 17 лет он уже наравне с мужчинами обедал за ударным столом. И его отец, Егор Костромитин из соседнего колхоза «Память Ильича», не раз приходил в столовую, чтобы хоть тайком погордиться сыном, а потом рассказать об этом матери.
В тот трагический сентябрьский день, как и всю уборку, Николай Егорович работал в 3-й бригаде Горшковского отделения. Работалось особенно хорошо. К концу дня он уже выполнил свою норму и не чувствовал, как ему казалось поначалу, никакой усталости.
Усталость приходила тогда, когда хоть на минутку расслаблялся. Усталость валила с ног в борозду, и он засыпал на стерне, уже сонным, механически дожевывая кусок хлеба.
За последнюю неделю, если подсчитать, он спал всего не больше 30 часов. Это по четыре часа в сутки! Чтобы не терять времени на разъезды, спал, едва успев сбросить на землю свою телогрейку, тут же рядом со своим трактором, под шум его мотора.
Ни его, ни Даутова, ни Волкова, ни «т. Саламатова, который 50 часов за рулем не отходя от трактора…» никто не подгонял к такой работе и самоотверженности. Но все они, крестьянские дети, прекрасно понимали, что любая задержка уборки даже не на день-два, а на несколько часов обернется по совхозу не одним десятком пудов потерянного хлеба. А хлеб и без того выдался беден.
Над степью медленно опускались сумерки, но он продолжал косить пшеницу, пока не услышал перебои в моторе. Так и оказалось, как предполагал, — кончалась горючка. Прикинул: до заправочной еще дотянуть можно. И не раздумывая долго, развернулся в Горшково.
По мостику через ручей и ясным днем ездить было небезопасно. А тут уже наступила темнота. Но он поехал, так как был уверен, что переползет этот скрипучий, построенный еще для конских повозок мостик даже с закрытыми глазами. Что он, кстати, даже однажды на спор и сделал:
Но откуда ему было знать в тот темный вечер, что часть моста была кем-то разобрана или просто обвалилась.
Когда трактор стал медленно заваливаться, он включил заднюю скорость. Мост вздрогнул, и трактор с грохотом бревен и камня обрушился в холодную и темную воду ручья. При падении он перевернулся и ухнул в глубину вверх гусеницами…
Так в совхозе «Большевик» появился первый приказ о трагической гибели ударника полей при исполнении своего долга.
«Приказ № 166
по молодежному зерносовхозу «Большевик» от
7/IX-33 г.
4 сентября тракторист-ударник 3-й бригады Горшковского отделения Костромитин Н. Е. погиб, находясь на работе, выполняя задание партии и правительства по проведению уборочных работ.
Приказываю:
