1. Наименовать бригаду № 3 именем Костромитина.
2. Возбудить ходатайство перед соответствующими органами о переименовании Горшковского отделения в отделение имени Костромитина.
3. Похоронить товарища Костромитина на центральной усадьбе Горшковского отделения и все расходы, связанные с похоронами, принять за счет зерносовхоза.
4. Выдать единовременное пособие отцу т. Костромитина, колхознику «Памяти Ильича», 500 рублей.
Директор
секретарь
Все помнят и хранят эти старые книги в коленкоровых и просто картонных переплетах. Но все ли сохранили в памяти люди о том яростном и прекрасном мире? Может, так уж человек устроен: он всегда хорошо помнит, что было доброго в его жизни, и забывает свои несчастья, свое минувшее горе. Может, это и хорошо для одного человека. Однако память людская не должна забывать имена тех далеких и близких, но одинаково дорогих, которым сегодняшним днем обязаны живущие ныне. Наверное, память должна быть коллективной — то, что не сумеет сберечь один, вспомнят другие.
А вот так случилось, что не уберегли. С болью думаю сейчас об этом, еще раз перечитывая документ, который должен быть дорог многим в «Большевике». Это приказ № 166 от 7 сентября 1933 года о трагической гибели тракториста-ударника Коли Костромитина, приказ, в котором говорилось о переименовании Горшковского отделения (сейчас это Свердловский совхоз) в отделение имени Костромитина. Так сложились обстоятельства, что мне не удалось побывать в Свердловском совхозе, телефонный же разговор с конторой был весьма неутешителен. Говорил со мною тогда главный агроном совхоза Михаил Егорович Мальцев. Он передал, что ровно год назад Горшковское отделение, наконец, переименовано… в Родниковское. О Николае же Костромитине лично он не слышал, но непременно попытается разыскать о нем все, что еще можно собрать.
Так вот получилось: забыли своего славного земляка, но очень хочется надеяться, что в Свердловском совхозе найдутся те юные следопыты, которые так много у нас делают для истории. Видимо, комсомольский комитет совхоза будет считать для себя высокой честью обязанность разыскать могилу героя, поставить ему памятник, и приказ от 7 сентября 1933 года, пусть с опозданием, но будет выполнен.
А жизнь продолжалась. Какие бы встряски, невзгоды ни случались, все шло своим чередом. Вот и в доме тракториста Ивана Григорьевича Абакумова это было вроде бы обычное утро.
Когда все умылись, а ребятишки утерли носы и причесались, отец притушил цигарку и, важно поправив рубаху, негромко скомандовал: «За стол!» Но никто не садился, пока не сядет он сам. Ждали, переминались с ноги на ногу. Отец пробирался вдоль лавки, усаживался в красный угол, где раньше обычно висели образа. Стучал ложкой по столешнице: «Рассаживайтесь».
Как всегда, ребятишки в ожидании этой команды смотрели на отца. И тут заметили в нем нечто необычное. Был простой рабочий день, а их отец вырядился в свою любимую сатиновую рубаху с голубым отливом, которую он получил за ударную работу. Надевал он ее очень редко, только по большим праздникам. И тут на тебе — нарядился! К чему бы это, недоумевали они.
По лавкам рассаживались, как было заведено уже давно, по старшинству. Первым садился рядом с отцом старший Виктор, с другой стороны придвигался Василий. Рядом с Виктором, смирная как мышка, устраивалась Тоня. К Василию, как всегда не торопясь, пролазил молчун Юра.
Мать не садилась. Ей не до этого: подавать на стол и убирать со стола — ее забота. Но и ей место было тоже оставлено. И вот сидят за столом «четыре мужика и одна
Мать между тем поставила посреди стола глиняную плошку со щами. Над плошкой белый пар, а ноздри щекотало нестерпимым запахом томленого в русской печи мяса, картошки, моркови, капусты и еще чего-то вкусного. Витька не выдержал, поднял ложку и потянулся к плошке. Отец сурово глянул на него, рука у Витьки застыла на месте. Ложка брякнулась, он уронил виновато глаза и спрятал под стол руки.
Иван Григорьевич выждал для строгости еще минуту, потом потянулся к плошке, зачерпнул дымящиеся щи, поднес ложку ко рту и дал указ: «Хлебайте!»
И забрякали деревянные ложки. Мать едва успевала добавлять — пять ртов как-никак! Ели молча, деловито. Ребятишки иногда забывались, торопились, и тут отец строго поднимал ложку. А ложка у него была железная, у всех остальных деревянные, семеновские.
Вначале хлебали просто щи. Куски мяса, если попадали в ложку, оставляли во щах — команды не было таскать мясо. Вот только у Васи как-то случайно оказался кусочек. Отец приподнялся и через стол легонько стукнул его ложкой по лбу. Витька прыснул со смеху и смолк. Вася занюнил: «Я его не цеплял, он сам забрался в ложку». Отец поднял свое орудие второй раз. Вася не стал дожидаться, юркнул под стол и уже пробирался меж ног на выход.
Иван Григорьевич выждал, когда застолье успокоится, постучал ложкой о край плошки: «Волочите».
