По субботам над Крутыми Горками стояли синие дымы — топились в огородах бани. Женщины и дети наскоро мылись, споласкивали белье и на специальных стропильцах раскладывали для сушки чурки. Чурки сушили и на поду в русских печах, и на самих печках рядом с трубой.
Особенную озабоченность вызывала школа. Бывали дни, когда из-за отсутствия или нехватки топлива занятия на время прекращались. И тогда снова появлялись приказы, обращенные ко всему без исключения трудоспособному населению совхоза. Забота о детях была священной.
«Приказ № 4 от 11/I-45 г.
В целях бесперебойного обучения детей совхоза в школах 14 января объявляю по совхозу воскресник по заготовке и вывозке дров школам.
Прошу председателя сельского Совета тов. Соколова и секретаря комитета ВЛКСМ принять активное участие в проведении воскресника.
Директор
Последняя военная посевная. Весна 1945 года. Уже близок час победы. Но не спадает трудовой ритм полевых работ. Как и в начале войны, в эту победную весну хлеборобы трудятся по-фронтовому. Рабочий день на предпосевных работах у механизаторов — 14 часов. И люди воспринимают строгие приказы как естественную норму своей трудовой деятельности. Они уже втянулись в этот ритм и иначе не мыслят. К тому же ожидание конца войны, ожидание победы придавало им силы.
«Приказ № 54 от 28/III-45 г.
Для поправления положения с ремонтом тракторов предлагаю коренным образом перестроить свою работу с таким расчетом, чтобы при любых обстоятельствах закончить весь ремонт к 5 апреля. Для чего объявляю начало рабочего дня в 7 часов утра и до 9 часов вечера. Запрещаю отпуск людей из МТМ до окончания выполнения дневного задания.
Т. Пилюковой разрешаю израсходовать на питание ремонтных рабочих масла — 2 кг., лапши — 20 кг, гороху — 30 кг, картофеля — 5 центнеров не мороженого.
И вот передо мной один из последних приказов 1945 года. Это первый после июня 1941 года приказ о предоставлении отпуска — первого отпуска после пятидесятидвухмесячного перерыва.
Нет, не на другой день и не на другой месяц после Победы был подписан этот приказ, а спустя полгода. И это не просто инерция, что ли, своеобразная: люди привыкли к военному ритму и не могли сразу, вдруг изменить его. Победа принесла величайшую человеческую радость, но она была бессильна изменить мгновенно положение дел в Крутых Горках. Война окончилась. Но она присутствовала, жила в запущенном поле, в доведенных «до ручки» механизмах, исхудавшей скотине, она смотрела со стен далекими глазами не вернувшихся солдат. Вот почему полгода потребовалось директору совхоза для того, чтобы собраться с волей и сердцем и подписать первый приказ об отпуске только глубокой осенью 1945 года.
Они собрались дружно, ветераны «Большевика», и сидят рядышком, вспоминают минувшие дни.
Кто-то вдруг замечает как бы между прочим:
— А ведь в восемьдесят первом-то «Большевику» пятьдесят лет будет…
— Нам уж, видно, не дожить, — спокойно машет рукой дядя Гриша, Григорий Фролович Чиняев.
— Доживем! Мы еще в тот день на первой лавке сидеть будем.
Потом начинаются воспоминания.
Среди них одна женщина — Марфа Васильевна Сапогова. Она и начинает неторопливый рассказ:
— Что вспоминать?.. Осталась я сейчас одна. Да что я? Вон у Григория Ивановича у Димитрова четырнадцать детей было, а осталось только пятеро — всех война подчистила. Девятерых взяла война. Одних — пули, других — голод…
Григорий Иванович сидит рядом. И с гордостью и тихой, непонятной радостью смотрит на меня, оглядывает всех нас. А мне от этого как-то не по себе — ведь такое горе. Но вот заговорил он, и все уважительно закивали головами. А он говорил без печали, будто довольный своей суровой судьбой:
— Четверо из пяти-то, четверо, но как — с высшим образованием!..
А я слышу: «Четверо из четырнадцати, четверо», — вот ведь как!..
Спрашиваю Григория Ивановича:
— Где же они сейчас?
Молчит. О чем-то вдруг задумался, зацепило что-то, видно, за душу старого человека. Говорит негромко, со вздохом:
— Уехали. Все разъехались… Один я. Один как есть…
И снова слышу глухой голос Марфы:
— Война… Неизвестно, где могилы многих наших солдат… Федор Данилович Федоров погиб под Ровно, Иван Данилович Шалагин сложил свою голову у стен Сталинграда. Геннадий Александрович Овчинников сражен на Белгородско-Курской дуге.
Не стало семьи у Алексея Андреевича Шулыгина: все три сына, Григорий, Дмитрий и Гаврил, не вернулись.
Марфа Васильевна поправила платок и продолжала свою невеселую исповедь:
