В тот вечер я торопился в Крутые Горки — на Центральную усадьбу совхоза «Большевик». Торопился и шофер зеленого грузовичка «Агитмашина» с веселой фамилией Воробей. А раз мы оба торопились, то покатили вместе. Но не успели отъехать и трех километров, как вдруг поднялся страшный ветер, стало темно как ночью и грянул гром. А через минуту-другую «разверзлись хляби небесные», и хлынул ливень. Это было так неожиданно — всю весну гулял в курганской степи под обмелевшим Миассом суховей. Ахнул как из ведра дождь, и не стало дороги. Вот так: была и не стало. Воробей вначале еще пытался озабоченно дергать грузовичок взад-вперед, но убедившись, что это такое же бесполезное занятие, как плавание на тракторе по озеру, весело махнул рукой. Потом стянул с головы картуз, открыл дверцу кабины и шагнул под этот ливень. «Ух ты!» — и тут же влетел, радостный и обалделый, обратно, уже совсем мокрый. «Хар-ра-шо!!.»
— Чего же хорошего для тебя, Воробей? — Мне вдруг стало любопытно и даже чуть смешно. — Ведь будешь ты сейчас сидеть в степи. До утра. А может, и дольше. Вот в этой самой кабине. Пока тебя, сердешного, не вытянут из этой болотины! Ведь ты шофер, а ездить тебе пока не придется. Загорать будешь!
А Воробей вдруг сердито взъерошился:
— Чего хорошего, чего хорошего! Вот человек не понимает! Ведь грязно — значит хлебно. Понимаешь? — Потом посмотрел на меня и безнадежно махнул рукой: — Ни черта ты не понимаешь!
Так мы и сидели с ним в кабине всю ночь и уснули под мелкую дробь дождя по железной крыше. Когда рассвело, подул ветерок, дорога немного наладилась, и мы поехали. Я смотрел на своего спутника и все пытался понять: кто же он такой, Ваня Воробей? Шофер?! Ну да, шофер. Но ведь дождю-то он радовался как хлебороб, хотя земли не пахал и хлеб не сеял. И мне вдруг стало смешно, что я никак не могу понять, кто он, Воробей.
И я спросил его прямо в лоб:
— Воробей, кто ты?
А он как будто ждал этого нелепого вопроса, быстро взглянул на меня и спокойно, как о самом простом и естественном, ответил:
— Хлебороб я, темный ты человек! Хлебороб!
Я понимаю неловкость своего положения и, чтобы как-то сгладить неприятную для меня ситуацию, спрашиваю осторожно:
— Женат?
— Ага.
— И дети есть?
— Ага. Сын. Два года.
И посмотрел на меня нетерпеливо-радостно: спроси, мол, еще что-нибудь.
— И долго вы дружили перед свадьбой?
— Не… Один сезон.
Сколько этот сезон длился, спрашивать я не стал и задал провокационный вопрос:
— Жена красивая?
Воробей спокойно признается:
— Не… Некрасивая. — А потом, о чем-то своем подумав, добавил: — Но она хорошая.
Помолчал, объезжая очередную яму, и, не поворачивая головы, серьезно добавил:
— Нина понимает меня.
«Понимает — значит любит?» — молча задал себе этот вопрос. Подумал: «А как бы сказал Иван?» Посмотрел на него. Держал Воробей баранку крепко, смотрел перед собой и спокойно улыбался.
Значит, любит. Наверное, любит…
В эту поездку мне везло на «чудных» людей. По дороге в степи Иван Воробей затормозил у грузовика своего дружка Степана Сиваева. Степан только что вернулся со своей «хозяйкой» (так он называет ГАЗ-51, на котором возит обеды трактористам и комбайнерам прямо, как говорят здесь, в борозду).
Они минуты две хлопают друг друга по плечам, говорят обычные в этих случаях фразы. Потом подошел я и, чтобы каким-то образом быть причастным к радости, спрашиваю:
— Как дела, парень?
А парень бодро:
— Слава богу, плохо!
— ?!
А сам доволен-доволен! И в глазах улыбка. Заметил мою растерянность и, как рассказывают маленьким, объяснил уже вполне серьезно:
— Просто мы жадные. До хорошей жизни жадные. Вот я, например… Если я скажу: «Хорошо живу», — я уже другой буду. Может, я тогда вначале сам пообедаю, а потом повезу похлебку хлопцам? А может, мне захочется на мягкую постель да десяток часиков храпануть, а? Может, я по жене соскучился и уйду на денек-другой к ней, а ребята один раз и без обеда перебьются?..
Потом опять в глазах его устроилась улыбка.
— Дело тут в другом вовсе… Я не поменяюсь вот своей профессией с любым городским парнем. Потому как мне здесь хорошо: и парни славные, и урожай добрый, и сын уже большой… И мне еще всего 24 года. Но я не могу сказать «хорошо» потому, что иначе, как бы это сказать… успокоюсь.
И закончил радостно и оживленно:
— Вот так мы и живем — «слава богу, плохо»…
Уже ночь. Темная степная ночь. Но степь не спит — страда. Блуждают по ней огни.
А земля вот уже, кажется, поднимается к небу. Горизонта нет. Смешались степные огни и свет звезд. И не поймешь никак: то ли тракторы пашут небо, то ли звезды заблудились в хлебах.
А утром, как всегда, встало солнце. И мир виделся уже иным — без фантастики и романтики. И понять хочу, как изменился этот мир. И изменился ли вообще?
Отчетливо вижу — да другой стала степь, люди, их характеры, отношение к земле.
И снова вглядываюсь в эту степь. Смотрю, наблюдаю и вижу — нет, это не та земля, что была еще совсем недавно. Совсем не та. Что же изменилось?
Буду говорить о личных впечатлениях.
