И парень, который еще минуту назад хотел было снисходительно ответить, мол, ошиблись, дяденька, вдруг сник. Стоял растерянный и молчал.
А Хохлов уже вовсю разошелся и командовал:
— Немедленно отцепляй плуги и марш в бригаду за боронами! Да живей, живей же поворачивайся, черт тебя побери!
Так вот и начал хозяйствовать Григорий Тимофеевич, человек, для которого вся земли его земля.
Через год, но уже осенью, снова приехал я в Крутые Горки. Захожу в совхозную контору, пытаю у секретарши:
— Директора нет?
— Нет.
— А где он?
— В поле.
— А парторг?
— В поле.
— Председатель рабочего комитета?
— В поле.
— А секретарь комитета комсомола?
— Ну я же вам сказала!..
Полдня ходил по Крутым Горкам. Деревня будто вымерла. Только на току шум. Медленно вползают в неширокие ворота под крышей грузовики с зерном и важно покачиваются на весах. Шумит сушилка, летит к серому небу желтая струя зерна. Пахнет пылью, землей. И хлебом.
10 часов вечера. Черными провалами окон смотрит на улицу совхозная контора. Но три окна наверху освещены.
За столом сидит небольшой плотный человек и тычет пальцами в клавиши. Машинка весело потрескивает и высекает цифры. Человек записывает их по клеточкам на расчерченном листе бумаги, и снова его пальцы прыгают по кнопкам.
Это главбух Николай Степанович. «Годовой отчет?» — спрашиваю. — «Нет, провизорский». Что такое провизорский отчет, я не знал, но допытываться, однако, не стал.
И тут в коридоре загромыхало. Тяжело ступая, кто-то шел на свет, поскрипывая деревянными половицами. Зашел, чуть сдерживая одышку, высокий грузный мужчина не по сезону в шапке. («Человек-гора», больше и не придумаешь.)
— Ну здравствуйте! — протянул мне руку.
А я и не узнал сразу. Так это же он самый, Григорий Тимофеевич Хохлов, директор совхоза. Изменился, как-никак немало прошло с тех пор, как я последний раз был в Крутых Горках.
— Как жизнь? — спрашиваю Григория Тимофеевича.
Рассказывает не торопясь.
И ведь что интересно: всякий раз (потом, позже, то же самое), как задавал ему этот дежурный вопрос, он ни разу не сказал о своем здоровье или настроении, не пожаловался на свои хворости и не похвастался, скажем, успехами сына. Ответ всегда один — о хозяйстве. И сам вопрос «Как живешь?» рассматривался им не иначе: «Как живет совхоз?»
— 70 процентов обмолотили. Комбайнеры работают почти круглые сутки. 171 гектар обработали комбайны за ночь! Вымотались люди до предела. А еще столько!..
Он махнул рукой и устало опустил голову.
— Только бы небесная канцелярия не подвела… Только бы не подвела, — в полудреме сказал он и сладко зевнул.
Я записываю последнюю сводку. Ее мне дает главбух Николай Степанович. В кабинете тихо, только слышно, как, будто сверчок, потрескивает машинка.
И я тоже чуть было не задремал.
Вздрагиваю от неожиданного грохота. В чем дело? Все просто — линейка упала на пол. Железная линейка грохнулась об пол: задремал Григорий Тимофеевич, выронил ее.
Он тут же вздрогнул, подобрал эту шумливую железку с пола, вздохнул:
— Пойду домой, пожалуй, часок сосну.
Потом пояснил:
— Где-то около одиннадцати вечера приедет Геннадий Иванович Лямзин, наш завсельхозотделом из райкома партии. Знамя будем вручать дубровинцам.
…Этой ночью заворг так и не приехал. Но и Григорий Тимофеевич заснуть капитально тоже уже не смог.
Рано утром проснулся он от шума. За окном вдруг зашелестело, зашуршало что-то по стеклам. Сомнений не было — шел дождь.
Григорий Тимофеевич подошел к окну и долго смотрел на стекла, по которым беспрерывно хлестали струи, на лужи, потопившие дорогу, на пустынную улицу. Смотрел и невесело думал: «Надолго ли зарядил этот дождь?»
Тешил себя, вспомнив старую народную примету: «Ранний гость не ночлежник…» А вдруг да и заночует? Что тогда? Как тогда? Еще 800 гектаров на корню!
И тут вспомнил про ток. Снова про ток. Там в высоких буртах сгрудилось шесть тысяч центнеров пшеницы и если сейчас, сегодня их не вывезти на элеватор… А куда в такую погоду поедешь? Вот если бы хлебушко подождал хотя бы два-три дня… Пусть даже день. Только бы дождь кончился…
— Гриша, — уже раз в третий позвала его жена Елена Ивановна, — садись поешь…
Григорий Тимофеевич сел за стол и, не успев еще поднести ложку ко рту, улыбнулся: «Ой, вкусно, Ленуша!» — «Да ты еще не распробовал», — ласково укорила его жена. «По запаху чую», — улыбался Хохлов.
Вдруг он встрепенулся. Почти одновременно раздался телефонный звонок. Жена и раньше замечала, как Григорий за какую-то долю секунды опережал эти звонки по одному только ему ведомому мгновенному предчувствию.
Повесив трубку, он тут же спешно засобирался. «Да поел бы хоть! Ну какой ты работник с голодным желудком?» — уговаривала жена. Но Григорий Тимофеевич уже собрался. Натянул резиновые сапоги, плащ-накидку и пошел к выходу. В дверях задержался:
— На обед не жди. К ужину вряд ли обернусь… Ночевать?.. Ночевать, может быть, вырвусь домой, — последние слова он договорил уже в сенях.
Радио пропикало два часа ночи, в «Большевике», значит, уже пять утра.
«Вы слушаете «Маяк». Сегодня суббота, 21 сентября…»
