Теперь все было в порядке. Усевшись, кто с подогнутыми под себя ногами прямо на земле, кто за столиками на наш манер, сии прославленные герои и храбрецы взяли в руки всевозможные (и даже немыслимые!) сосуды, чтобы испить из них. Снаружи, во дворе, женщины и дети слонялись без дела, толпясь у костров. Им тоже выставили несколько кувшинов с пивом. Мальчишки и девчонки усердно старались поймать жир, капавший с баранов, что жарились на огне. Один пользовался для этого камнем, другой деревяшкой, которую он подставлял под падавшие капли, а потом быстро слизывал их.
Небольшой карапуз лет восьми придумал совсем премилый способ добывать вожделенное угощение. Он подставил под тушу свою крохотную феску, а когда в нее скользнуло несколько капель, поднес ее ко рту, вывернув так, чтобы изнанка оказалась снаружи, и до тех пор облизывал ее языком, пока там не осталось ни одной капли жира. Если бы шапка впитала жир, он лихо пустил бы в дело зубы. Я попросил его показать мне феску и осмотрел ее. Малыш прогрыз в ней несколько дыр и несказанно обрадовался, когда я вознаградил его усердие монеткой в один пиастр.
Один из костров был прямо-таки осажден группкой заговорщиков. Здесь рядом с огнем сидели две женщины, поочередно вращавшие вертел. Как только внимание одной из них на секунду притуплялось, один из участников этой разудалой шайки подскакивал, чтобы лизнуть какой-нибудь аппетитный кусок баранины, а потом мигом убегал.
Это было нелегким делом, ведь огонь мог легко перекинуться на одежду лакомки. К счастью, большинство этих людей не могли похвастаться избытком шелковых оборок или брюссельских кружев. Если эта затея кому-либо удавалась, то остальные заговорщики награждали его одобрительными воплями. Однако если он получал от женщины хлесткий подзатыльник или еще более увесистую пощечину, — а такое случалось в девяти случаях из десяти, — его бурно высмеивали. При этом каждый участник этой игры — независимо от того, удалась ли его затея или нет, — успевал состроить удивительную гримасу, получал ли он оплеуху или же, упиваясь счастьем, обжигал свой язык о баранью тушу.
Можно было наблюдать еще целый ряд сцен; из них складывалась любопытная картина. Все собравшиеся — и стар и млад — теперь вели себя непринужденно; пиво смыло некий церемониальный покров, в который восточные люди имеют обыкновение драпироваться перед иностранцем. Постепенно они стали нам доверять, и, наконец, нас окружила оживленная толпа, которую я мог теперь изучить.
Когда полицейский пристав вернулся из своего похода, он отрапортовал:
— Господин, все удалось! Я видел его, но это стоило немалых трудов. Пожалуй, тебе надо дать мне десять пиастров вместо пяти.
— Почему?
— Потому что мне пришлось раз в десять сильнее напрячь свою смекалку. Когда я спросил о нем, мне ответили, что его нет. Но у меня хватило ума сказать, что мне надо с ним переговорить, ибо я знаю кое-что о последних мгновениях жизни покойного. Тогда он велел мне пройти, ведь он в одиночку сидел в своей комнате. Увидев его, я ужаснулся. Все лицо его — от лба и переносицы до щеки — рассекала глубокая, длинная рана. Рядом с ним стоял сосуд с водой, которой он остужал свою рану.
— Ты спросил, где его ранили?
— Конечно. На стене висел топор; он сорвался с гвоздя и рассек ему лицо, — сказал он.
— После этого он решил заслушать твое известие?
— Я сказал ему, что его брат умер не сразу; когда я его поднял, он еще раз вздохнул.
— Это все?
— Разве этого недостаточно? Стоило ли мне обременять свою чуткую совесть чудовищной ложью? После смерти мне и за этот крохотный вздох придется ответствовать перед ангелами. Если бы я сказал, что покойный произнес длинную речь, я бы взял тяжкий грех на душу.
— Ладно, что касается этого, я не приказывал тебе говорить неправду. Десять пиастров для меня — слишком большая плата за вздох.
— Для тебя? Для человека столь влиятельного и даровитого? Если бы я был наделен твоим характером, деликатностью твоих чувств, полнотой твоего сердца и изощренностью твоего ума, я бы не отказал себе и в пятидесяти пиастрах.
— Себе я тоже не откажу.
— Я говорю о себе, а не о тебе; к тому же все происходило вовсе не так гладко, как хотелось бы.
— Что же случилось?
— Он разгневался, вскочил на ноги и испустил ужасное проклятие. Он прокричал, что позаботится о том, чтобы я тоже разок вздохнул — и хорошенько. Остальное ты можешь себе представить.
— Нет. Я не могу обрисовать ситуацию так же отчетливо, как описываешь ее ты.
— Ладно. Считай, я получил порцию того, что именуют обычно побоями и что стало следствием моей глубокой преданности тебе.
— Удары были сильными?
— Необычайно!
— Это мне нравится!
— А мне нет, ведь мне понадобится немало лекарств, чтобы подлечиться: мне придется растереть себя ракией и принять внутрь пива, чтобы освежить себя, а еще мне надо вкусить баранины, чтобы укрепить утраченную было ловкость.
— Сдается мне, что и ракию тебе надо принять внутрь. А что касается твоей ловкости, то я докажу, что она у тебя есть, поскольку ты быстренько вылетишь отсюда. Вот твои десять пиастров!
