На золотом крыльце полностью

— Во многих знаниях многие печали, — погрозил мне пальцем Полуэктов. — И умножающий познания умножает скорбь! Я вас оставлю, господа. Полно дел. Каким бы негодяем он ни был — он мой преподаватель. Надо все оформить как полагается.

И вышел за дверь. А мы с Риковичем остались.

— Такс, — сказал он. — Садись, будем маршрут строить. Там земщина, магию применять нельзя, стало быть — это нужно учесть. Значит: одежда, что-то с рюкзаками, «Денежка»…

— И кафе.

— А кафе зачем? — искренне удивился он.

— Завтрак! — возмутился я.

— Позавтракаешь в столовой! — рубанул воздух ребром ладони сыскарь.

— Второй завтрак! — продолжил настаивать я.

Я никогда в жизни в кафе не сидел вообще-то! Особенно — сам!

— Ты чего — хоббит, что ли? — вздохнул опричник.

— Хоббитцов не бывает! — отбрил я. — Это мифы и легенды народов мира.

— Спорный вопрос, — почесал голову он. — Ладно, пусть будет еще и кафе… Посмотрим что-нибудь поблизости.

В коридоре общаги шло бурное обсуждение. Пацаны повылезали из комнат и митинговали. Особенно размахивал руками и горлопанил Щавинский — тот самый маг земли из свиты Вяземского.

— Помер месье! — вещал он. — Я сам видал! Нет у нас больше препода галльского! Его Полуэктов в труху испепелил! Вжух — и все!

— Да никто его не испепелял, — отмахивался Ави. — Я на крыльце стоял и сам все видел: летит директор, за ним бежит мужик с револьвером, на крышу опричники высаживаются. Из окна выскакивает Жорж, видит, что ему не скрыться и — зерфейльт абрупт ин кляйне штуке шайзе!

— Сам ты — штуке шайзе! — возмутился Щавинский. — С чего это он должен вот это вот твое зерфейльт абрупт? Амосович точно своим даром рубанул! Я на втором этаже был, видел, как у него вокруг рук энергия хреначила!

— А чего они тогда расстроились? — резонно заметил кхазад. — Если бы он хотел прибить Жоржа — то чего огорчился?

— Самоуничтожение, — сказал я.

— О! — обрадовался Ави. — А мы думали, тебя сыскарь сожрал с потрохами.

— Я невкусный и жесткий, — помахал я всем рукой. — Подавится. Так вот, я думаю — у него система самоуничтожения сработала.

Я никакой тайны не выдавал, Слово и Дело Государево не предавал. Они ж мне сами про это ничего не сказали, эти два конспиратора бородатых, а догадываться и озвучивать догадки законом не запрещено!

— Он что — галльский шпион? — удивился кто-то. — Фу, банальщина какая. Учитель иностранных языков — шпион!

Действительно, на мой взгляд, такая версия тоже была скучной. Но своей я выдвигать не стал — себя дороже. И потому оставил ребят обсуждать теории заговора и внезапный полураспад галльского лингвиста, а сам пошел в комнату: мыться и переодеваться ко сну.

— … не нашего полета! — сказала мама. — Куда тебе к этой ментовской профессуре, Рус? Ну, почему ты не присмотрел себе нормальную девочку из обычной семьи? Вон, Яна Шатонова из соседнего подъезда — симпатичная, или Ленка — вы вроде бы с ней друг другу в школе нравились…

— Ма, причем тут профессура? — отмахнулся я. — Я на Маше жениться хочу, а не на профессуре! Ее, например, не смущает, что ты — вафельщик, карамельщик, бисквитчик, конфетчик по специальности, а батя — автослесарь! Почему тогда тебя волнует, что у нее батя — подпол и профессор, а мать — дирижер?

— Мент — это на всю жизнь, — она отвернулась к плите. — Это тебе кажется, что ты на ней женишься, а не на ее семье. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Дядьке твоему передачи на зону мы вместе с твоим отцом собираем, Рус. Об этом если твой ментовский профессор узнает, как он отнесется? Что он дочке скажет? Он вообще в курсе, что его детишки на этот ваш сектор ходят?

— В курсе! Он и сам за «Динамо» болел, потому как…

— … мент! — припечатала мама.