Самописцы в реанимационном блоке нервно дергались, гармошка прибора искусственного дыхания сокращалась учащеннее, мигали сигнальные лампочки на табло экстренной терапии, персонал переполошился, мельтешил в палате без пользы.
— Господи, — шептал перепуганный Толмачев. — Да когда же это кончится! Хоть бы скорей Луцевич приехал! Не могу больше...
Сичкина плакала, до боли сжимая грудь.
— Успокойся, княже, — увещевал Судских Тишка. — Ты же режиссер, а это твой театр. Переплюнь Виктюка!
Усилием воли Судских превозмог отвращение к запаху. Боязнь пасть в болото исчезла,'но запах мерзости остался.
— Прибыли, — шепнул Тишка.
Судских различил колыхание теней.
Потом тени стали воплощаться в фигурки людей. Были они до боли жалкими, безутешная печаль проступала на лицах.
Судских стал узнавать знакомых. Знаменитый полководец грузно проколыхался почти рядом.
— За что он здесь? — спрашивал неполным голосом Судских.
— Много наших положил себе под ноги. Цель святая, средства неоправданные. Гордыне служил. До сих пор беспричинно убиенные молят Всевышнего об отмщении. За простого солдата Всевышний наказывает очень жестоко.
— А этот почему? -— кивнул Судских на согбенного старика с зализанными на одну сторону липкими волосами.
— Этот-то? — переспросил Тишка. — Он потом заработанные народные деньги переправлял в Африку полудикарям. Скажут те — мы коммунисты, капают им денежки и капают, как пот... Вообще-то члены Политбюро практически в полном составе прямиком отправлялись в нижние ярусы, хотя клейменых среди них почти нет. Даже Каганович. Он — слуга дьявола, и Всевышний разменял его на Данте.
— На Данте? — удивился Судских.
— Чему ты, княже, удивляешься? Данте описал закрытый мир с помощью дьявола. Всевышний простил его. Теперь он подыскивает кандидатуру для Гете, зачинателя чеченской войны ждет.
— Но я не вижу здесь ни Ленина, ни Сталина...
— И даже батюшки Петра Алексеевича нет, хотя он более других повинен в закрепощении русской духовности. Хитрец Церетели с умыслом расположил памятник Петру Великому вблизи храма Христа-спасителя. Ленин — никто, штафирка, его сделали таким. Он стал несчастным заложником системы, которую сам создал, будучи безнадежно больным психически. Психов не судят, сам понимаешь, это грех. Здесь только те, кто дергал за веревочки в ужасном Театре бытия.
— Но Сталин, Сталин!
— Игорь Петрович, Сталин был, как это сейчас говорят, спонсором. Он заказывал представленья. Кто мешает артистам служить не Мамоне, а Искусству? Деньги проедаются с зубами, а слава скомороха — забвение. Сталин столп, на котором предупреждающая надпись: «Не влезай! Убьет!»
— Все равно не понимаю, почему его здесь нет, а выдающийся полководец попал.
— А разве маршал не мог устранить спонсора? Мог, но не сделал этого. Чего он испугался? Потому что сам был слаб духовно. На нижних уровнях почти все вожди декабристов. Есть правило: замахнулся — бей! Всевышний карает не за удар, замах наказуем.
— А это справедливо?
— Что ты говоришь! — заверещал Тишка с опаской, но было поздно: будто пророкотал пробравшийся сюда гром.
— Не усомнись во Мне! — услышал он глас. — Думай!
Самописцы в реанимационном блоке замерли, прервав
пляски святого Вигта, покой напугал персонал больше, чем паника приборов.
— Так, думаю, — справился с собой Судских. — Любое законченное движение ненаказуемо по полной мере потому, что оно состоялось.
— Правильно, — похвалил Тишка. — А подталкивание к движению наказуемо крепко. А прерванное...
— Усиливает незавершенность эволюции, — закончил Судских.
— Только не перемудри, княже. Люди не поймут. Будь проще. Как тебе Марья про декабристов сказала? — Судских кивнул. — То-то.
Тишка дернул Судских за рукав и зашептал:
— Не отвлекайся. Вот кто тебе нужен для осветления мозгов. Ты хотел знать, кто повинен в афганской войне. Это не Брежнев, не Андропов, не Устинов. Вот он...
— Кто это? — не узнавал Судских. Человек был жалок, подобно всем здесь встреченным, лишь подлая усмешечка скользила на его губах. Судских узнал его и дорисовал полно: высокого роста, с фигурой, ладно скроенной, но не спортивной, с лицом, скрывающим плута за правильными чертами, привлекающими к себе как разлитый мед, и становится бедствием, едва жертва расслабится и утонет в этом меду.
— Да это же... — догадался Судских. Тишка одернул.
— Правильно, — похвалил он. — Не называй имен, о присутствующих не говорят. Побеседуй с ним, — подтолкнул Тишка.
— Не думал увидеть вас здесь, — обратился к человеку Судских.
— Я вас не знаю, и мне это незачем. И там, и здесь мы на разных уровнях.
— Вы клейменый?
417 |
— Из этого я тоже извлекаю выгоды, — ответил он, а Тишка шепнул Судских:
14-Набат
— Он собирает вместе падших девок и заставляет их проделывать мерзости для пребывающих в этом ярусе.
— Зачем?
