К такой откровенности Гречаный не был готов. Как и многие, он полагал, что кто-то зашифровал текст, знал неведомое, а умница Лаптев нашел его и определил дальнейшее развитие мира, как делал это до него Нострадамус.
— Выходит, шифра нет? — спросил он с разочарованием.
— Есть, Семен Артемович, только никто ничего не зашифровывал специально. ДНК — это своего рода шифр человека.
— Как же тогда Нострадамус без компьютера проведал о тайне?
— Он пользовался древними книгами, в которых были заложены знания, утраченные ныне.
— Ты хочешь сказать, о новой вере там ничего нет?
— Почему нет? Есть. Но я не программист, я подошел к задаче эмпирическим путем, без помощи математики. Прочитал труды по данному вопросу и сделал выводы.
— Тогда объясни, Леонид Матвеевич, как создается новая вера, чистая и реальная, как преподать ее людям, чтобы они не блуждали в потемках и придуманных таинствах? Как сделать людей реально мыслящими? — спросил Гречаный, задетый за живое. Последние слова он произнес по слогам, подчеркивая значимость для него. Он вынашивал в себе, ровно дитя, заботу о людях, а мыслящий Смольников в самый неподходящий момент ударил его в самое лоно. Его не возбудили откровенные слова Гречаного, он продолжал говорить ровным голосом:
— Ответ прост: есть спрос, будет и предложение. Новая вера уже создается. Времена у нас неустойчивые, самая пора для шарлатанов и лжеясновидцев; она еще и становление новой духовности.
— Тогда почему преуспел князь Владимир, насильно крестив Русь? — отстаивал Гречаный свои убеждения.
— Тогда радио не было, Семен Артемович, и телевидения. Темно было, люди верили в непознанные силы, а в газетах не писалось, что религия — откровенная мишура. Попробуйте сейчас пятиклассника убедить в том, что земля плоская и лежит на трех китах. «Дядя перегрелся», — подумает он и вернется к своему компьютеру, взламывать защиту секретной информации.
«Не поспоришь, — про себя согласился Гречаный. — А надо».
— Религия — мишура. Не спорю. Но люди в любом возрасте обожают игрушки. Женщины — брошки, колечки; мужчины — значки и ордена. Игра нужна, человек не бездушный робот, люди всегда будут верить в чудо.
— Но вы сами говорили о реально мыслящих людях.
— Не отрицаю. Однако я говорил и о реальности веры, ее чистоте. Впервые в России появились реальные условия для нормальной жизни всех без исключения. Не было бы счастья, да несчастье помогло. А без объединяющей идеи наши возможности растают как мираж. Коммунисты и Церковь припишут заслуги себе и в конце концов устроят новую свару. Пойми ты, нам нужно знать, как поступить, чтобы этого не случилось. Понял? Ты говорил, что возможна гражданская война. И с этим не спорю. Но я-то от тебя хочу получить другой ответ: как поступить, чтобы этого не случилось? Понял?
— Понял, Семен Артемович. Но почему я должен определять то, что не по силам целому институту?
— Институт — это множество мнений, а мне нужна одна, пусть и ошибочная теория. С чего-то надо начинать.
— Искусственно взращенное долго не проживет, — упрямился Смольников, и это раздражало Гречаного.
— Не переживай, — перешел он на сарказм. — Взращенное в твоей колбе останется жить в колбе. Будем размножаться прежним путем, не искусственным.
Смольников обиделся, но словами этого не выразил. За подобное качество Гречаный уважал его, за умение находить другие решения.
— А если связаться с Момотом? Он автор микросенсорики...
О Момоте Гречаный слышал. Но среди многих дел упустил возможность подключить известного ученого с мировым именем к важной работе. Во всяком случае, Смольников дал нужное решение.
— Умничка, Леонид, — похвалил он. —Договаривайся с Момотом, приглашай от моего имени. И поспешай. Промедление смерти подобно. До президентских выборов нам надобно идею выковать, иначе вылетим в трубу со всеми благими начинаниями.
«Поспешай». С этим мотивом проходила и другая встреча — патриарха с главой Синода Ануфрием. Патриарх чувствовал немочь и торопился оставить после себя надежного преемника. Ануфрий явно не пройдет, упомнят ему многое из прежних грехов, зато другого такого догматика и теософа нет.
— Как мыслю я, Ануфрий, ты ведаешь и печали мои понимаешь, но куда как важно в мире нонешном поспешание, дабы опережать события. На то и столпы наши миру дадены. Переживая гонения и трудности, Православная церковь не потеряла и малости в своих канонах, почему теперь возможно говорить от имени Господа нашего Иисуса Христа и прославлять второе пришествие Его на землю святой Руси.
В отличие от Смольникова, надежды Гречаного, отец Ануфрий не проявлял кондовости и мыслил резвее. Если требовалось поступиться принципами, уяснял это без многотрудных борений рассудка и сердца.
— Все смекаю, владыко, и поспешаю уверенно, — отвечал он. — Паству развратили еретики, отступники, шарлатаны, от имени Единого прикрывающие корысть. Ведомо мне, каким путем идти, какими силами укрепить паству.
