— Однако умный был еврей, — вспомнил о Гуртовом Ануфрий и хлебнул кваску из лафитника. Пармену не предложил. Он пил особый квасок с нужными травками, залечивающий загубленную в прежние годы простату. Монашки поболе путан трипперком болеют.
— Умный, но не еврей, — кратко сообщил Пармен.
— Сказывали.
— Врут.
— Тогда зачем же?
— Дьяволу служил. Под еврейством его прятал. Малое выказывал, чтобы о тайном никто не проведал.
— Вон оно как... — уразумел ответ Ануфрий и ушел от опасной темы. — А чекистов на цекистов получится заменить?
— Сомнительно. Заново Церкви их не вскормить, а кассу их, воровской общак, троица изрядно выгребла. Это забыть надо. Тут другое должно заботить. Гречаный поручил Смольникову подкоп под Церковь делать.
— Это кто такой?
— Книгочей, сказывают, — пояснил Пармен. — Безо всяких машин разобрался с Писанием. У Бехтеренки служит, в любви у Гречаного. А подкоп этот должен узаконить приход мессии не Иисусом Христом, а возвестником ведической веры. Полковник Смольников, из УСИ.
— Вон оно как... — опять соображал Ануфрий. Всем новостям новость. Пармен не соврет. — Ладно, подумаем, — кивнул он, предлагая этим Пармену продолжить рассказ.
— У Смольникова жена молодая и блюдет себя не строго, однако грехи в церкви замаливает исправно. Не постращать ли?
Пармен не случайно заканчивал вопросом: Ануфрий запрещал настрого вторгаться в мирскую жизнь, как бы ни лу- кавилось плохо лежащее, не подвигало вмешаться в естественный ход событий. Власть Церкви превыше житейских мерзостей. Знай, но не испытывай.
— Сам решит этот полковник, как с женой разобраться. А почитать бумажки его хотелось бы, — намекнул Ануфрий.
— Даст Бог, — уклонился от прямого ответа Пармен. — Зато о подготовке к выборам известно много. Слух пошел, что Воливач не против побрататься с партийцами, только живя в душевном заточении своем, товарищей верных для исполнения не имеет.
—- Надо бы сыскать, — подсказал Ануфрий.
— Хитер Воливач. Кроме Судских, никого к себе не допускал.
— А вот как Судских оклемается, будет он верным Воли- вачу? — проверял на Пармене свои догадки Ануфрий.
— Ни Боже мой! — возразил Пармен. — Он в путче самостоятельно карты Воливачу смешал, отчего пришлось тому изображать демократа. Двуликий Янус. Надежен, но упрям Судских...
— И я то думаю. А свара будет. И дела нет нам до мирских ухищрений, — говорил Ануфрий, искоса карауля Пар- мена.
— На все есть воля Божья, — поддакнул Пармен.
«Бога поминает, а не крестится, — не первый раз отметил
Ануфрий. — Маленький, хиловат даже, а жилы крепкие...»
— А Гречаный победит? — вильнул он опять, давая новый курс,
— Богу он угодней.
— Ошибаешься, брат Пармен. Хорош был бы Воливач на этом месте. Жаль, товарищей нет. В таком разе нужно лучше казачков к Церкви привязывать. Гречаный еще не казачество. Только не прост он.
— Вестимо, — согласился Пармен. — Его доверенные люди по куреням доставляют неугодную Православной церкви литературку. О вере древней, о богах прежних...
— Замолкни! — гаркнул Ануфрий не свойственным себе голосом. — Скверну сеешь!
— Что слышал, — не испугался Пармен.
— Так препятствовать надо!
— Не пускают братию в курени и слободы.
— Способный ты, где Ануфрий сам может, а когда еще подсказывал, за пределами слобод подвергать сомнению еретические измышления, — диктовал Ануфрий. Пармен слушал вполуха.
— Не моя забота. Синоду решать, ему и делать.
Ануфрий не возразил. Пармен прав, тягаться с ним не стоит. Еще и от владыки нагорит...
— Иди и думай, — нашел он начальственный выход.
После ухода чернеца Ануфрий поразмыслил над беседой
с Парменом, прихлебывая травяной квасок из лафитника. Независим Пармен. Не уличен в мерзостях и независим. Прощает ему владыка независимость.
«А по что? — вздыхал Ануфрий. — Я догмат ведаю, уважения сподобился, а чернец этот таинствами, надо полагать, обладает. Вон как патриарха седьмой год от хвори спасает, давно бы без него преставился, прости Господи», — резво закрестился Ануфрий за содеянное в мыслях зло.
Ввечеру он долго молился, увязывая помыслы свои с молитвою. Так хотелось ему власти полной, чтобы не себя, а Православную церковь укрепить, сделать ее державной и славной подлинно, чтобы карать отступников, искоренять неугодное...
Укладываясь, он еще долго вздыхал.
«Двойственной жизнию проживаю отпущенный Всевышним век и в обеих жизнях Божье начало едино и непреложно», — успокоил он себя. Уже засыпая, двойственность его дала знать о себе самым неподходящим образом: плоть крайняя зашевелилась и восстала.
— Господи, обереги! — сорвался Ануфрий с постели, кинулся к образам. — Не хватало мне заново в блуд сорваться...
Отвлекая себя не столько молитвой, сколько делами ушедшего дня, он припомнил и беседу с Парменом:
«Кого это Гречаный по куреням посылает, такого умного? Язви тя в душу... Сказывали, где побывает, народец блюсти православие перестает, отпадает от Церкви...»
