— Вот видите, Леонид Олегович, вы знаете не меньше нашего. Буду с вами откровенен: мы произвели выемку в «Империале» с соблюдением всех мер законности. Однако и там ничего, составляющего государственную ценность, не обнаружено.
— Не обнаружено? — опять нажим в голосе Гуртового.
«Зачем же на красный свет?»
— Абсолютно уверен. Среди того, что хранила Мотвийчук в банке, принадлежащего лично ей, — подчеркнул Судских, — были бумаги Трифа, известного вам, который давал их на хранение Мотвийчук. Сейчас они возвращены законному владельцу.
Пауза в трубке длилась секунд пять.
— Я огорчен, Игорь Петрович.
Понимаю вас, Леонид Олегович.
Послышались гудки отбоя.
По мобильной связи Судских связался с Левицким, которому было поручено перебазировать Трифа на дальнюю дачу:
— Аркадий, как устроились?
— Нормально, Игорь Петрович, Илья Натанович отличный кулинар, он нас откармливает, а не мы его. Вечером баньку собрались топить. Подъезжайте.
— А что? Имеет смысл. Подъеду. Возможно, с ночевкой.
— О, это прекрасно!
— Но не один. Ты, кажется, не женат?
— А что я вам плохого сделал, Игорь Петрович? — насторожился Левицкий. — Скажете, невесту везете?
— Вот именно, Аркаша, вот именно!
3 — 13
Мотвийчук проснулся от непонятных страхов. Едва он стал ощущать реальность, повернулся в постели, моментально навалилась тяжесть. Разламывалась голова от дикой боли, ныло в паху, ломило поясницу. Мамочка родная, что это с ним приключилось! ,
Рукой он коснулся чего-то постороннего, размежил веки, остерегаясь потревожить боль еще глубже, чуть повернул голову набок и увидел женскую голову на подушке: лицо без краски и оттого страшно чужое, противное. Даже дурно стало. Тьфу, гадость... Сонечка был чистоплюем. И ничего не хотелось вспоминать...
Женский глаз приоткрылся, ладошка убрала с лица соломенного цвета волосы.
— Доброе утро, монсеньор, — приветствовала его блондинка.
Он посмотрел на нее с миной отвращения и закрыл глаза, отдаваясь борению с ломками внутри любимого тела.
Сколько он так пролежал беззвучно, не ощущал, только посторонние звуки вернули его назад. Звуки могли означать одно: вторжение на территорию, которая всецело принадлежала ему.
Он открыл глаза.
— Доброе утро, монсеньор! — услышал он снова. Перед ним стояла вполне свежая блондинка в материнском пеньюаре, с подносом в руках, накрытым белой салфеткой.
— А, это ты...
Все вспомнилось.
— Вы не рады мне?
Особой радости Сонечка не испытывал. Во-первых, ее не испытывало тело. Поташнивало. А во-вторых, у него были несколько другие житейские планы, куда это блондиночка не вписывалась. А она, похоже, собралась его захомутать. Еще бы: квартира в центре, от матери остались приличные бабки, да и сам он стоящий мужчина.
— Светлана, — сразу вспомнил он ее имя, — ты давай собирайся, мне одному побыть надо, — сказал он, усаживаясь на постели. Ноги у него худые, волосатые донельзя. Многим бабам страшно нравится. Любят этих... как они... Орангутанги.
— Нет, милый, тебя одного оставлять нельзя, — твердо сказала блондинка, поставив поднос на прикроватный пуфик и усаживаясь рядом. — Я понимаю, горе, туда-сюда, но ты опять можешь в неприятную историю попасть.
— Я сам себе хозяин, — наставительно сказал он, чуть повернув к ней голову. — Сам попаду, сам выберусь.
Достаточно слов, решил он и ушел в ванную комнату.
Любимейшее место времяпровождения! Пустил воду, тщательно отрегулировав температуру, и надолго приземлился на унитаз. Шум воды успокаивал, снимал раздражение. Лихо задумала эта девица: только-только налаживается жизнь — и вдруг опять опека.
«Дудки, подружка!»
Ванна-джакузи наполнилась, и он перебрался туда, предварительно взбив ароматную пену. Закурил.
Его отпустили якобы на похороны, взяв подписку о невыезде. Районный прокурор отечески посоветовал жить тихо, пока все уляжется. Обвинения с него сняты. Он два дня и жил тихо, даже за сигаретами не выходил, докуривая ментоловые «Вог» из материнских запасов. Формальности с похоронами уладили без него: откуда ему знать, к кому обращаться, где этот крематорий-ебаторий! Он взял газету, разыскал объявление конторы ритуальных услуг, созвонился, заплатил бабки под уверения, что все будет в лучшем виде, если уж человеку приходится возвращаться в камеру. Его пожалели: вот ведь гады-менты, даже с матерью попрощаться не дают по-человечески.
И два дня он провел в подлинном кайфе. Никого! Ничего не мешает, никто не долбит мозги заботами. У человека траур. Позже он обязательно и всенепременно сходит на кладбище —• цветочки на могилу, то да се, только не сейчас. Уж больно много доставила ему гадостей маманя.
«Дура, дура... Чего не жилось? Вечно влезала куда-то, все ей хотелось пупком земли работать. И это она знает, и то... А на самом деле дура дурой! Мозги людям пудрила...»
Боль давно отступила, аромат пены ублажал. Жизнь налаживается, господа!
