— Монсеньору потереть спинку? — возникла посреди ванной комнаты Светлана. В легком распахнутом халатике — маманин: старая дура любила молодиться, — а под халатиком, веселые дела, ничего, но впечатляет. И руки в бока...
«А фигурка что надо, телка не истрепалась, дойки почти стоят, жопка...»
Сонечка ожил. Как для обычной жизни, так и для половой.
— А что еще могут потереть?
— Все, что пожелает господин, — сказала Светлана, выразительно поиграв глазами, потом сбросила халатик и скользнула в ванну.
Ублажив монсеньора, она молча ушла. Монсеньора несколько покоробило то, что она, не спросясь, берет чужие вещи, передвигается по квартире хозяйкой, но оказанное удовольствие примиряло с нарушением субординации, а проще говоря, хотелось лежать, лежать, блаженно расслабившись.
«Пусть поживет», — решил он, зарываясь по подбородок в пену.
На третий день к вечеру он решил прошвырнуться кое- куда, где весело, были бы деньги, надоело сиднем "сидеть — решительно все в квартире напоминало мать. Он даже всплакнул от жалости к себе: кто его теперь обихаживать будет? Он оперативно сдал штуку баксов знакомым парням и, недолго думая, зарулил в ближайшую дискотеку-бар. Поговаривали, скоро прикроют немногие оставшиеся веселые места, как закрыли обменные пункты и многое другое, с чем свыклись, что казалось прочным. Надо жить, пока есть возможность, а там видно будет. Сбрил бороду и пошел жить.
В баре к нему приклеилась эта блондинка. Потанцевали, выпили, еще потанцевали. Разохотились, снова нырнули в бар пить шампанское — как-то исподволь она его выкрутила. Спиртное он не любил, так, потягивал из стакана ради имиджа крутого парня. На все вокруг — ноль внимания, фунт презрения, смотрите, кто желает: вот он, молодой, преуспевающий и пресыщенный отдыхает в свое удовольствие за свои бабки. Надоест блондинка, закадрит брюнетку.
С нее, брюнетки, все и началось. Блондинка ушла в туалет, он заказал виски для присевшей рядом брюнетки. Слово за слово, кивки-подмигивания, сто баксов и можно ехать к ней на всю ночь. У нее хата, все есть. Собрались, подались. А у раздевалки к брюнетке прицепился какой-то жлоб с поганой рожей. Он его пальчиком в сторону: канай, мол, дядя, пока цел, не твой кадр. А жлоб его, западло вонючее, шибз- дик, ткнул кулаком под дых, другим в печень — и тишина. Очнулся — блондинка рядом плачет, целует его, брюнетки и след простыл, а он врубиться не может, что за чем следует. Объяснили двое парней, друзья блондинки: оказались рядом, дали, видать, шибздику, в такси домой доставили, бросать не хотели, блондинка согласилась сопровождать...
«Да пусть остается... Как их звали... Викун, Назар... Крутые ребята, прикроют, чтобы всякое дерьмо не доставало. А заплатить, так и уберут кого надо».
Вспомнил еще, выпивали вместе. Хорошо посидели. За квартиру не боялся: полковник из УСИ телефончик дал, если осложнения появятся. Вот так! А то — такой-сякой... Викун наседал: давай за дружбу, ты наш мужик, мы все жидов не терпим, скоро хана им всем. Назар, тот вообще смотрел на него восхищенно — еще бы! — молодой, такая хата, бабки, бывший десантник. Клево!
А ему всегда везло. Главное — всех побоку, жизнь одна.
И напился. Как Светка раздевала — не помнил. Ничего не было — это точно.
— Светик, — позвал он негромко, и та, будто за дверью стояла, тотчас появилась.
— Монсеньор?
— Как насчет кофейку?
Аж просияла!
— И бутербродик!
Пусть живет...
Он пил кофе, держа чашку над пеной, она подносила к его рту бутерброд с семгой.
Он нравился бабам. За что именно — догадывался. К своим достоинствам относился как к святая святых, не требующих обсуждения. Худощав, зато не потеет, волосат — поговорим о потенции, головка мелковата — зато какие мозги коммерсанта! Бабы заслушивались, маманя, та вообще без его советов жить не могла.
Разглядывая себя в зеркале — это ему нравилось, — отмечал свой гордый фас: ровные густые брови, тонкие губы супермена, а нахмурит лоб — вылитый мафиози. В профиль глядеться не любил: бросался в глаза убежавший назад безвольный подбородок и носище. Носяра! Мужская гордость. Но великоват, хрящевидный. Бывшая жена, о которой он не любил вспоминать по причине недолгого с ней житья, называла его долгоносиком. И за это не любил.
— Понимаешь, Светик, — покуривал он и благородно философствовал, — жизнь такая штука, что ты ждешь принца, а является парень, простой такой, без всяких кембриджей — и ты вся его.
Она влюбленно внимала.
