Первые несколько минут после того, как Фэксон наткнулся на Райнера, единственной мыслью секретаря была тревога за юношу. Однако с каждым мучительным шагом, приближавшим их к тому месту, откуда он только что сбежал, причины побега становились все ужаснее и очевиднее. Он вполне здоров, это не было ни обманом зрения, ни галлюцинацией: он, Фэксон, был орудием, избранным, чтобы предостеречь и спасти, – и вот он, во власти неодолимой силы, тащит жертву обратно, навстречу ее судьбе!
Он был настолько в этом убежден, что едва не сбился с шага. Но что же ему делать, что говорить? Надо любой ценой укрыть Райнера от холода, вернуть в дом, уложить в постель. А уже потом начинать действовать.
Снегопад усиливался, и, когда они подошли к участку дороги среди открытых полей, ветер настиг путников и принялся хлестать им в лицо колючими плетьми. Райнер остановился, чтобы перевести дух, и Фэксон почувствовал, что его руке стало тяжелее.
– Когда мы дойдем до сторожки, можно будет телефонировать, чтобы из конюшни выслали сани?
– Если в сторожке еще не легли спать.
– Ладно, разберусь. Не разговаривайте! – приказал Фэксон, и они двинулись дальше…
Наконец луч фонаря упал на колею, уходившую вбок, в тень под деревьями.
Фэксон приободрился:
– Это ворота! Будем на месте через пять минут.
В этот момент он различил над изгородью отблеск света в дальнем конце темной аллеи. Этот же свет озарял ту сцену, которая во всех подробностях запечатлелась у Фэксона в памяти, и он снова ощутил ее ошеломляющую реальность. Нет, он не допустит, чтобы мальчик туда вернулся!
Наконец они оказались у сторожки, и Фэксон забарабанил в дверь. Он твердил себе: «Сначала уведу его под крышу и попрошу приготовить ему горячее питье. А там посмотрим… найду доказательства…»
На стук никто не ответил, и Райнер, подождав немного, сказал:
– Послушайте… идемте лучше в дом.
– Нет!
– Я прекрасно смогу…
– Я сказал – в дом вам нельзя! – Фэксон заколотил в дверь с удвоенной силой, и наконец заскрипели ступени.
Райнер прислонился к притолоке, и, когда дверь открылась, свет из прихожей осветил его бледное лицо и застывший взгляд. Фэксон схватил его за руку и втащил внутрь.
– Там было
Сторож и Фэксон нагнулись над ним, с трудом подняли, вдвоем внесли в кухню и уложили на диван у печи.
Сторож воскликнул: «Я позвоню в дом!» – и выскочил прочь. Но Фэксон не стал вслушиваться в его слова – рядом с такой бедой никакие знамения уже ничего не значили. Он опустился на колени, чтобы расстегнуть на шее Райнера меховой воротник, и почувствовал на руках теплую влагу. Он поднял руки – они были красные…
Вдоль желтой реки бесконечной чередой тянулись пальмы. Пароходик стоял у причала, а Джордж Фэксон, сидя на веранде деревянной гостиницы, лениво глядел, как кули таскают груз по трапу.
Он наблюдал подобные сцены уже два месяца. И уже почти пять месяцев прошло с тех пор, как он вышел из поезда в Нортридже и принялся напряженно высматривать сани, которые должны были доставить его в Веймор – в Веймор, которого он так и не увидел!.. Часть этого промежутка – первая часть – все еще была одним большим серым пятном. Даже теперь Фэксон не слишком отчетливо помнил, как вернулся в Бостон, как добрался до дома одного родственника и как попал оттуда в тихую палату с видом на снег под голыми деревьями. Он долго смотрел на этот вид, один и тот же, один и тот же, и наконец его пришел навестить один знакомый по Гарварду, который и пригласил поехать с ним по делам на Малайский полуостров.
– Вы пережили тяжкое потрясение, – сказал он, – и для вас крайне полезно сменить обстановку.
Когда на следующий день пришел врач, оказалось, что он знает об этих планах и одобряет их.
– Вам нужно провести год в полном покое. Бездельничайте и любуйтесь пейзажами, – посоветовал он.
Фэксон почувствовал первые признаки пробуждающегося любопытства.
– Что же все-таки со мной стряслось?
– Переутомились, полагаю. У вас еще до поездки в Нью-Гемпшир в декабре были все основания для тяжелого срыва. А потрясение из-за смерти бедного мальчика довершило дело.
Ах да – Райнер умер. Это он помнил…
