Он несётся к домику, обегает огонь кругом – нет, нигде нет прохода, разве что сквозь костёр! Но он Полкан, он собака, его шерсть вспыхивает, и внутри делается невыносимо горько, лёгкие заполняет горечь. И когда он снова открывает глаза, вокруг очень светло, и это не свет огня, а свет зимнего дня и снега.
– Один остался, – говорит знакомый голос над ним.
И другие голоса ему отвечают:
– Так долго ли сторожей приманить, вон сколько их по посёлку бегает!
– И не спасли такие сторожа от поджигателей…
Опять первый голос повторяет:
– Один остался. Полкан-шахматист.
Гермогеныч гладит Полкана по холке.
– Я шахматист, и ты шахматист, – улыбается через силу. – Вот только кресло твоё сгорело.
Один глаз у старика слезится.
– И подружка твоя сгорела, – говорит он. – Которую гонял ты. Уж она донимает тебя, донимает – и ты не выдержишь, погонишь её к забору, да… Нету твоей подружки больше, понимаешь?
Полкан стоит на задних лапах, передними опершись на стол № 3. Доски стола обгорели совсем немного. Продавцов мало; те, кто продолжает выходить со своим товаром, вполне умещаются в сохранившихся рядах. По ряду гуляет слух, что кого-то в городе за недавний поджог арестовали, что землю, на которой стоит базар, продавать не будут, что вместо сгоревших рядов отстроят новый павильон. Сегодня ночью Полкану выть, и он рассказывает обо всём диспетчеру. И тот не напоминает ему о том, что предупреждал: не надо Мурке ночевать в домике сторожа, – а только говорит, что иногда наблюдатели гибнут в командировках и что сегодня вся их планета погрузится в траур по Эс-трам–1. Полкану придётся отбывать вахту самому.
– Держись старика, – советует диспетчер.
Наутро, только становится светло, бульдозер сгребает то, что осталось от домика сторожа. Полкан едва не лезет под нож бульдозера – водитель устал отгонять его. На снегу целые горы того, чему названия уже нет, и среди обгоревших досок и какого-то скарба, превратившегося в золу, Полкан видит кусок ошейника! Искусственный материал, сделанный в будущем, сгорел не весь. Полкан прыгает вперёд и хватает обрывок зубами. Нет, ни за что он не расстанется с ним.
И тут же он охает: это вещь из будущего! Что стало с ней, осталась ли после пожара та сила, которая позволяет путешествовать во времени? «Но есть ещё мой ошейник!» – вспоминает Полкан.
Морозный воздух, даже такой разрежённый, как на этой чужой планете, вкусно пахнет. В нём далеко разносятся звуки. Только отойдёшь от рычащего бульдозера – учуешь нежный серебряный перезвон. Это старушка снова принесла на базар шапочку, расшитую старинными монетами. Такие шапочки есть в музеях – хранилищах мёртвых вещей. В школе у Полкана были модели разных мест на отдалённых планетах, и он запомнил, как тяжело могут пахнуть мёртвые вещи в музеях. Если вещь пробыла в музее достаточно долго, она становится негодной для путешествий во времени. Ты, глядя на неё, можешь только представлять прошлые времена. Путешествовать в мыслях и, может, во сне. Но для старушки её свадебный наряд ещё жив. Полкан кидает обрывок Муркиного ошейника на снег у забора, мчится назад, выхватывает у старой женщины из рук её шапочку. Зубы скользят по металлу. За Полканом бегут, и бабушка причитает тонким голосом:
– Как же ты так! Собачка, как же ты так, у меня…
– Полкан, назад! Назад! Фу! – выкрикивает старик Гермогеныч.
«Вторую вещь надо! Вторую из прошлого!» – думает Полкан. Он выпускает из пасти шапочку, лапой подгребает к ней валявшийся на снегу кусок ошейника. Оборачивается, мельком видит, как старик на секунду приобнял старушку-торговку, что-то говорит ей, успокаивая.
«Это же половинка вещи из будущего! – думает с надеждой Полкан. – Одна только половинка маленького ошейника и шапочка, можно сказать, целый шлем из прошлого, вдруг они, если вместе, смогут сдвинуть время назад…» Но нет, Муркин ошейник сгорел и, видно, потерял силу! Старик приближается к Полкану, издали протягивает руки к серебряной шапочке.
– Полкан, отдай!
Из кармана у Гермогеныча торчит старая варежка! Полкан бежит к старику, в одно мгновение выхватывает варежку – и назад, кидает на шапочку варежку и валится сверху сам, стараясь коснуться ошейником сразу обеих старых вещей. Старик уже рядом, и приседает с трудом, и смотрит с укоризной, так что невыносимо глядеть на него, и Полкан отворачивается. Теперь перед глазами глухой забор. И вдруг Полкан понимает, что видит забор с обратной стороны. Здесь он не покрашен и зачем-то две доски прибиты крест-накрест.
Полкан оборачивается: да, вот они, гаражи! Мурка легко ударяет его лапой в нос, мяучит:
– Ты что застыл? Я говорю тебе: не вой больше в посёлке, там, где они спят!
И он не понимает смысла её слов. Какая разница, о чём она говорит! Он кидается к ней, сваливает с ног, вылизывает ей спинку, и лапы, и голову между ушами. Он то рычит, то скулит тонко-тонко, он сам себе не верит ещё, что Мурка – вот она. А Мурка отбивается:
– Пусти, что это на тебя нашло?
И спрашивает его сердито, понял он что-то или нет.
– Что – понял? – машинально говорит Полкан.
– Я же говорю, не вой, где люди! Я за тебя всегда боюсь!