Он быстро говорит:
– А ты не ходи ночевать в домик сторожа!
Она вопросительно глядит на него.
– Ты говорил уже… Но почему нельзя?
– Диспетчер всё видит лучше нас, он зря не станет советовать, – неопределённо отвечает Полкан.
Она тихо урчит:
– Сам бы он прилетел сюда в эти морозы… А дядь Миша – он добрый, он любит кошек, нет никакой опасности…
Полкан перебивает её, огрызается по-собачьи:
– Я скажу диспетчеру, что кое-кто не слушается его!
И спешит назад на базар. Позади слышится смешок:
– Жаловаться, что ли, станешь? На тебя не похоже!
И тут же она спохватывается:
– Стой! Надо поглядеть, ушли они или не ушли!
Он не сразу вспоминает, кто должен уйти. Вот и базарная площадь. Ему хочется поскорей увидеть, что всё на месте: и длинный ряд № 8, и кресло старика Гермогеныча, и домик сторожа.
Гермогеныч хватает его за ошейник.
– Попался, озорник! Жалуются у нас на тебя!
Полкан снизу вверх вопросительно глядит на старика. А тот делано грустно говорит:
– Видно, никуда не денешься, придётся забрать тебя к себе.
– На цепи такому место, только на цепи! – частит какая-то старушка.
И ещё одна, с серебряной шапочкой в руках, смотрит на Гермогеныча мягко, благодарно. Она не может отделаться от чувства, что с Гермогенычем связано для неё что-то хорошее. Где-то вроде он заступился за неё, где-то сказал доброе слово. Но когда, где – она вспомнить не может. «Память уже не та», – думает старушка.
Во дворе у Гермогеныча есть добротная, ни одной щели, конура. Прежняя её хозяйка умерла, и только запах чужой собаки, едва уловимый, чувствует Полкан. От его ошейника теперь тянется цепь, которая и до ворот не позволяет добежать. И в голове только одна мысль крутится весь вечер: как сможет он удрать обратно к Мурке? Базар – он рядом совсем, через дорогу, – а до него не дойдёшь!
Во тьме Полкан слышит в соседних дворах, и там и здесь, глухое ворчание, а где-то сторожевой пёс заходится лаем, и другие собаки, незнакомые Полкану, этот лай подхватывают. В общем шуме кто-то маленький с опаской заглядывает в конуру, а потом шмыгает вовнутрь и тычется ему в бок, счастливо урчит:
– Ну у тебя и тепло!
Она сворачивается в клубок, блаженно мурлычет, согреваясь, и тут же потягивается и начинает точить коготки о стенку будки. Совсем недавно ей было страшно, а теперь страх выходит из неё со смехом:
– Ой, не могу! Как я искала тебя – это что-то! Знаешь, меня эти, такие, как ты, ну вот чуть-чуть не съели!
– Чего смешного! – отвечает Полкан. И думает: «А говорят, что на Земле нельзя вернуться по времени назад. Но ведь можно, можно! Просто нам дома сказали, что нельзя, и никто не пробует!»
Сегодня ночью ему не надо выть. Ещё три дня до связи с диспетчером, до планового доклада. Но Полкан просыпается вдруг от яростного зова, который идёт как будто и не снаружи, а изнутри, из груди. Если не выбраться из будки под звёздное небо прямо сейчас, то Полкана просто разорвёт на части.
– Полкан, ты что, не вой, здесь же люди, – трогает его лапой Мурка. – Надо придумать, как освобождаться от этой цепи, когда у тебя сеансы связи.
– Сеансов больше не будет, – слышат они с неба голос. – Вы совершили одно из величайших преступлений, предусмотренных Кодексом наблюдателя. Эс-трам–1! – обращается диспетчер к Мурке. – Скажи мне, помнит ли твой ученик, что на отдалённых планетах, таких как у вас, категорически запрещены передвижения во времени?
– Помнит, – испуганно сказала Мурка. – Конечно помнит! А что?
– А то, – ответил диспетчер, – что нам всей планетой пришлось посылать свои силы в дальний космос, на много тысячелетий назад – прямым ходом к вам на Землю, чтобы нейтрализовать последствия того, что кто-то на одно мгновение прижался своим ошейником к двум старым предметам одежды…
– Как – всей планетой? – охнул Полкан.
Он помнил с самого детства: мама с папой, а позже учителя просили его сесть не шевелясь и представлять гладкие, ровные солнечные лучи, которые всегда идут прямо и никто не заставит их не то что повернуть обратно, но даже немного свернуть в сторону. И все, кто был с тобой рядом, тоже представляли эти лучи. А потом по «Общепланетным коммуникациям» объявляли, что порядок на дальней планете восстановлен и все последствия, которые вызвал поступок очередного агента-наблюдателя, сведены к нулю. И тебе очень сильно хотелось спать.
Провинившихся наблюдателей каждый раз на всю планету называли по именам. Значит, и его назвали. Мама, папа и все, кто его знал, понятно, очень огорчились. И он даже не может объяснить им, что у него не было другого выхода!