Такие отцы у нас в стране не редкость — хоть совок и девяностые закончились, но связи крепче бетона. Они через двадцать лет ничего не изменится, а уж сейчас — вовсе рассвет подобного дерьма.
— Когда суд? — голос у меня был спокойный.
— Через пару часов начнётся, — пробормотала она и торопливо выскользнула за дверь.
Кадровик явно опасалась, что я попрошу ещё чего-нибудь «за шоколадку», за что ей придётся потом краснеть.
Просить я никого не собирался, да и пока связями нужными не обзавелся для подобных просьб. Но я собирался идти в судебный участок и разбираться лично. Сотрудники моего отдела, ставшие свидетелем разговора, украдкой переглянулись. Уж они-то знали, кто такой отец панка (город у нас маленький, все друг друга знают), и наверняка уже прикидывали, что мне в этом суде светит. Судя по взглядам, мои списали меня заранее.
Но не будем о плохом, помимо минусов в маленьком городе всегда находились плюсы. Например, все в шаговой доступности и до суда я дошел за пять минут пешком. Пока шёл, уже уложил в голове план, как буду поступать при встрече с папашей.
Здание районного суда выглядело как привет из девяностых: облезлые колонны, потрескавшийся мрамор крыльца, краска на дверях облупилась.
Я постоял пару секунд, рассматривая это былое величие. Когда-то здесь выносили приговоры по всей строгости социалистического правосудия. Теперь — кто звонок правильный сделал, тот и прав. Но сегодня не тот случай.
Внутри веяло пылью бумаг, старым лаком и затхлостью, а прокуренные обои до сих пор хранили запах чьих-то выкуренных на бегу «Прим». Линолеум под ногами скрипел, под ним угадывался старый паркет. У окошка молодой адвокат в выглаженных брюках и листал какие-то бумаги, опершись спиной о стену. Лицо ушло, но не особо умное. Да это и не надо… в России для успешного дела нужно искать адвоката который хорошо знает судью, а не законы.
Я прошёл мимо, прикидывая, где тут зал заседаний, когда из-за угла мне навстречу вышел он. Крепкий, как сейф, с квадратной челюстью, в серой милицейской форме с погонами подполковника. Лицо — дюже знакомое. Очень знакомое.
Мы остановились напротив друг друга. Узкий коридор, облезшие стены, и между ними — мы. Милицейская форма сидела на нём как литая, но пуговицы на животе вот-вот готовы были сдаться. Широкий в плечах, пузо уже набрал, но всё равно видно — когда-то был зверюга. Лицо обветренное, а глаза — маленькие, прищуренные, цепкие, как две армейские пуговки.
— Ты начальник культуры? — спросил он хриплым голосом безо всяких приветствий.
Меня осенило мгновенно. Всё сложилось — и беспредел этих малолеток, и их уверенность, что им всё с рук сойдёт. Передо мной стоял папаша одного из этих козлов. По здешним меркам — полубог, человек, который хоть к мэру может зайти без записи.
— Подполковник Кузнецов, — он сам себе кивнул, словно удостоверял: да, это я. — А ты чего моего сына прессуешь, культурный ты наш?
Слова простые, но прозвучали как предупреждение. Я улыбнулся уголком рта.
— Сынок ваш, значит?
Кузнецов напрягся, желваки заходили. Посмотрел так, будто я усомнился, достойный ли у него сынок.
— Мой, — отрезал он. — И я его под твою культуру не отдам. Губу закатай! А я сделаю поправку на то, что ты в администрации без году неделя и забуду.
— А ты как отец подумай, чем это кончится, если его сейчас прикроешь, — сказал я спокойно, каждое слово укладывая на место, как камни в фундамент. — Сегодня штраф, административка, а завтра угловка и срок. Ты же не вечный товарищ подполковник, и свою голову сыну не переставишь. Так, что если ты забудешь, то сынок тебе напомнит.
Его пальцы стиснули желтую пуговицу на кителе, но мент промолчал. Не привык, видно, чтобы с ним так разговаривали.
— Так что, товарищ подполковник, либо он у меня три месяца красит лавочки, либо вы его через год из зоны вытаскивать будете. Ну или не будете, отрубит по полной. Ваш выбор.
Кузнецов выдохнул через раздувшиеся ноздри, как паровоз. Отвёл взгляд в сторону, думал. А я продолжил:
— Культура — самое безобидное, что может случится с сыном, наберется уму-разуму, уж я за этим пригляжу.
Милиционер крепко задумался, мои слова его пробрали. Видимо сам давно уже понял, что надо с сыном принимать кардинальные меры, но все оттягивал. Ему нужен был толчок к действиям, импульс, который я и задал.
— Ладно, дело говоришь, — буркнул он, но погрозил пальцем. — Смотри у меня.
— Я смотрю. А вы не лезьте, когда он прибежит на меня жаловаться.
Кузнецов хмыкнул, развернулся и пошёл к выходу, каблуки его грохотали по полу, как молоты по наковальне.
Я остался стоять в коридоре, провожая взглядом широкую спину подполковника, пока тот не свернул за угол. Он ушёл, но в воздухе всё ещё висел тяжёлый запах милицейского одеколона, вперемешку с его прокуренным дыханием. Такой аромат не выветривается — он въедается в стены, в пол, в воздух маленького городка, где каждый шаг, каждое слово одного человека могут перекроить судьбы сразу десятка других.