Я пожал плечами, неспешно поправил галстук и прошёл дальше по коридору. Там уже маячили знакомые фигуры — мои будущие «культурные активисты».
Панки расселись на лавке, как на сцене перед выступлением. Закинув ноги с грязными кедами на спинку, они переговариваясь вполголоса. Зелёный ирокез в куртке с нашивками, трогал криво подбритые виски и травил какой-то анекдот. Второй в бесформенной майке с дырками на животе, заржал в голос над шуткой своего дружбана. Но когда я подошел, хохот мигом прекратился.
— Чего уставился? — лениво бросил зеленый, но голос уже не был таким наглым, как пару дней назад. Скорее — для проформы.
Я молча сел за маленький столик в углу, достал ручку, чистый лист. Медленно, с чувством вывел первую строчку:
«Прошу направить на исправительные работы в отдел культуры районной администрации граждан Гордиенко А. В. и Кузнецова П. С.»
Выводил текст чуть ли не каллиграфическим почерком. Удовольствие от этих букв было особенное — не часто выпадает случай так красиво вписать пару фамилий в новую главу их жизни.
Закончив, подписал и поставил дату. Потом медленно встал, сложил бумагу пополам и пошёл к кабинету помощника судьи. Панки проводили меня взглядом с презрением — мол, обломался чиновничек? Но кто обломится мы ещё посмотрим.
Помощник судьи сидел, попивая чай из гранёного стакана с подстаканником — старая школа. Вид у него был такой, будто его ровным счётом ничего не интересует, кроме конца рабочего дня. Стол его завален бумагами, как впрочем и вся его жизнь.
— Что хотели? — спросил он без интереса, лениво поднимая глаза.
— Максим Валерьевич, начальник отдела культуры, — спокойно ответил я, подавая ходатайство. — Прошу приобщить к материалам административного дела.
Он глянул на меня поверх очков, потом на бумагу. Покачал головой — мол, и тут вы, культурные, со своими заморочками. Но бумагу взял.
— Ходатайство приобщается, — сказал он как вынес приговор.
Я вернулся в коридор и сел в на лавку, дожидаться начала заседания. Панки на меня не смотрели, делали вид, что заняты чем угодно, только не моим присутствием. Они не понимали ещё до конца, что я для них приготовил, отсюда и вольготность в их поведении. Скоро начнется рассмотрение дела по существу. Существо, конечно, заявит, невиновно.
В зал суда мы заходили все вместе — я, панки, адвокат, которому явно было всё равно, чем закончится это дело. Потом появилась судья — женщина лет пятидесяти, с волосами, стянутыми в жёсткую гульку, и таким выражением лица, будто всю жизнь ей показывали только списки недостач и отчёты о планах, сорванных на корню. В таких глазах жалости не бывает — только служебная необходимость и лёгкая усталость от очередных асоциальных элементов, не вписывающихся в план. Последним зашёл подполковник Кузнецов.
Процесс шёл быстро. Судья зачитывал протокол по хулиганке, панки скучали и кивали в нужных местах. Они всё ещё думали, что сейчас отделаются штрафом, максимум — обязательной лекцией о вреде алкоголя и пагубном влиянии агрессивной панк-музыки на неокрепший мозг.
Но когда судья подняла глаза от бумаг, в её голосе не было ни нотки сожаления.
— Суд постановил удовлетворить ходатайство и направить граждан Гордиенко и Кузнецова на обязательные исправительные работы в отдел культуры районной администрации сроком на три месяца.
— Чего⁈ — выдал «зелёный», вскидывая голову.
Второй только глазами заморгал, как рыба, вытащенная из мутного пруда. Они синхронно повернули головы в сторону первого ряда, где сидел подполковник. Ждали, что сейчас батя встанет, хлопнет кулаком, скажет своё «ну-ка тихо всем» и судья поймёт, но этого не произошло. Милиционер лишь погладил наградные планки на кителе, мол, за поступки отвечать надо и сидел себе преспокойно. Он уже всё решил, и надо отдать должное мужику, решил правильно.
Судья хлопнула молотком, подтверждая решение по административному делу. Заседание было окончено.
Я встал, прошёл мимо панков и, не останавливаясь, бросил негромко:
— Завтра в восемь. Не опаздывайте.
Трудовая молодежь промолчала, оба опешили и пока не понимали, как себя вести.
Я вышел из зала первым, не торопясь, с прямой спиной. Панки вышли следом. Впервые — тихие и с понурым взглядом. Без шуточек, без демонстративных плевков под ноги. Они ещё не поняли, что случилось, но ничего. Это сейчас они ничего не понимали, а завтра ка-а-ак поймут. Сегодня они получили первый урок. Завтра начнут получать все остальные.
В администрацию я вернулся той же дорогой — через площадь, мимо облезлого памятника, по тротуару, где асфальт расходился по швам. Возвращался не торопясь и в какой-то степени демонстративно. Пусть коллеги видят — начальник культуры никуда не спешит. Спокойно идёт, в руке — папка с судебными документами, и в каждом шаге неоспоримая уверенность, будто не из районного суда иду, а с заседания правительства после личного доклада.