Я уже знал, кто. Осталось только добраться до него. Влетев в дверь аппаратной, я увидел Диму. Тот стоял перед пультом, его пальцы всё ещё лежали на регуляторах громкости. Он не успел даже моргнуть, когда я, не раздумывая, врезал ему под дых. Воздух со свистом вышел у него из лёгких, он согнулся пополам, судорожно хватая ртом воздух.
— Где звук⁈
Дима захрипел, отшатнулся, пытаясь опереться о стол. Его глаза метались, он искал, что сказать, но я не дал ему шанса. Схватив его за воротник, впечатал спиной в стену.
— Включи! Включи звук, гад!
Дима закашлялся, попытался что-то сделать, но уже было поздно. Я развернулся и замер, наконец, уловив, что происходит.
Зал не остановился, люди продолжили петь. Без музыки и микрофонов. Без всего.
Хор голосов сотрясал стены, заполняя собой весь зал.
Люди будто и не замечали, что музыка исчезла. Они не ждали, когда кто-то вернёт им звук, не пытались понять, что случилось. Они просто пели, и это было мощнее любых усилителей, громче любых микрофонов. Их голоса слились в единый могучий гул, который пробирал до костей. Аппаратура могла замолчать, но музыку было не остановить.
Я на секунду замер, осознавая, что только что произошло. Дима, до этого пытавшийся хоть как-то оправдаться, теперь тоже смотрел на зал, стиснув губы. Его пальцы дёрнулись, но было поздно — его работа уже не имела никакого значения. Всё, на что он надеялся, рассыпалось в пыль. Я схватил запасной провод, подсоединил микрофон напрямую к усилителю, не разбираясь, правильно ли всё делаю, и, перекрыв собой пульт, выкрикнул в зал:
— Еще раз, вместе!
Хор голосов прозвучал в ответ.
Звук вернулся. Гитары рванули мощным аккордом, барабаны ударили с новой силой. Но я знал — даже если бы они не включились, шоу бы продолжалось.
Я медленно повернул голову и посмотрел в сторону прохода. Рубанов стоял неподвижно. Он не отступил, не бросился прочь, но его лицо буквально исказилось от изумления. Он схватился за голову, словно не понимая, как же его план рухнул. Он сделал всё, чтобы сорвать концерт — и всё же он состоялся.
Толпа ревела. Овации сотрясали стены, на сцене панки переглядывались, меня хлопали по плечу, не скрывая эмоций. Это уже не был мой проект, мой концерт. Это был наш концерт в самом прямом смысле. Концерт всех людей.
Я перевёл взгляд на комиссию. Лев качал головой, на его лице застыла лёгкая усмешка — он явно не ожидал такого финала. У Клары на щеках вспыхнул румянец. Эдуард сидел, скрестив руки, но в её взгляде его читалось нечто большее, чем просто профессиональный интерес. А главное — Ольга Васильевна… она пела.
Песня стихала, последние аккорды таяли в воздухе. На секунду зал застыл, словно не желая расставаться с этим моментом, а затем разразился шквалом оваций. Разрозненные хлопки слились в единый рёв восторга, который заполнил помещение, отразившись от стен и поднявшись до самого потолка. Люди вставали, вскидывали руки вверх, кто-то поднимал телефоны-раскладушки, чтобы запечатлеть финальные мгновения концерта. В толпе мелькали счастливые лица, люди не могли перестать улыбаться и вскидывали руки вверх в восхищении.
Это был триумф…
— Мужики, красавцы! — подбодрил я панков. — Настоящие Горшок и Князь отдыхают!
Панки довольно улыбались, не до конца осознавая, что их выступление произвело настоящий фурор.
Но праздновать будем потом — для меня это не было окончанием вечера. Комиссия не закончила свою работу. Я увидел, что члены комиссии направились в фойе, туда же стремглав устремился Рубанов. Я, хоть и с некоторым отставанием, двинулся следом.
Фойе гудело, словно растревоженный улей. Люди не спешили расходиться — всем хотелось поделиться эмоциями. Некоторые уже пробирались к накрытым столам, откуда тянуло ароматом свежих пирожков и горячего чая.
Рядом с раздачей еды висел баннер с рекламой магазина Аветика. Я заметил, как несколько человек остановились у него, разглядывая предложения. Один парень в футболке с логотипом «КиШ» похлопал друга по плечу, показывая пальцем на скидку. Всё сложилось идеально — даже этот баннер теперь выглядел не как часть рекламной кампании, а как часть концерта, как его продолжение.
Я направился к месту, где стояли члены комиссии Рубанов. Толпа вокруг всё ещё шумела, но здесь, в этом маленьком круге, атмосфера былам натянутой, словно струна перед тем, как её сорвут в резкий аккорд.
Рубанов стоял чуть в стороне, скрестив руки, его взгляд беспокойно метался по залу. Он явно искал лазейку, хоть какую-то зацепку, возможность перехватить контроль. Он напрягся и выглядел как зверь, загнанный в угол, которому осталось только рычать.
Ольга Васильевна, до этого внимательно следившая за происходящим, спокойно посмотрела на меня.
— Поздравляю, Максим Валерьевич. Концерт прошёл на высоком уровне, — в её голосе не было излишних эмоций, но нотка одобрения звучала чётко.
Это был важный момент, и мы все это поняли. Она оценила не только сам концерт или мои спорные вокальные данные, но и то, как я справился с ситуацией, как удержал контроль, не дал всему рухнуть.
Рубанов напрягся, подался вперёд, его губы дрогнули в усмешке.