Вторая версия врезалась в мозг, холодная, липкая, как змея, обвивающая горло. А что если он не жертва, а часть системы? Что если он был не просто завгаром? Нет, не хочу в это верить. Но почему тогда мать так боялась говорить о его смерти? Почему каждый раз прятала глаза, избегала разговоров?
Если это была не просто авария на дороге, если его убили… То, возможно, убрали как свидетеля. Как человека, который знал слишком много. Но тогда он сейчас должен был прятаться. Если же он стоит здесь, рядом с Гурьевым, открыто… значит, он всё это время был в деле. Эта мысль неприятно резанула по сердцу. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Если это правда — выходит, я жил ложью, я пустил свою жизнь под откос, веря в прекрасные идеалы, которых даже не существовало. Но если это неправда — значит, здесь что-то ещё. И мне предстоит выяснить, что именно.
Между тем Эдик оглядывался на меня с явным недоумением, его взгляд словно кричал: «Давай, Саныч! Надо брать нечистого на руку дельца!» А я стоял, как истукан, будто меня парализовало. Потом резко мотнул головой, дал знак Камынину: «Не сегодня. Не сейчас».
Фарцовщик едва заметно пожал плечами, но послушно кивнул. Он понял: если я отменяю операцию, значит, на то есть причины. По легенде, я заехал в городскую библиотеку — якобы вернуть книги, которые задолжал ещё с тех времён, когда работал следователем в Угледарске, откуда меня перевели в Зарыбинск. И будто бы случайно стал свидетелем странного обмена между подозрительным типом (роль которого играл Эдик) и сотрудником милиции. По своей природе, как законник, я должен был докопаться до сути происходящего, Эдик бы дернул прочь, а я бы задержал Гурьева и сделал сообщение в дежурную часть, что тыловик, вероятно, барыжит форменным обмундированием. Конечно, папаша бы его отмазал, но дальнейшую карьеру Гурьеву эта история бы подпортила. А там я бы нашёл способ прижать его всерьёз, без шанса на выкрутасы. Торопиться мне было некуда — вся жизнь впереди.
Но теперь всё изменилось.
Появление отца переворачивало всё с ног на голову. Я не мог рисковать, не мог поставить его под удар, потому что не знал, что именно его связывает с Гурьевым. Почему он с ним приехал? Как оказался рядом с этим прохвостом?
Тем временем Эдик оживлённо переговаривался с Гурьевым. Жестикулировал, махал руками, даже возмущался, разыгрывая спектакль. Делал вид, что торгуется, а в конце демонстративно фыркнул. Сел в машину и хлопнул дверцей своей «шестёрки». Всем своим видом показывал: не сошлись в цене.
Гурьев же мрачно чесал затылок и явно недоумевал — чего это барыга вдруг передумал? Шапки-то — ходовой товар, мех натуральный, овчина. В северных районах такие с руками оторвут. Он даже не подозревал, что его сегодня оставили на плаву лишь потому, что рядом оказался мой отец.
Но гадкая мысль сверлила меня, грызла, словно червь в яблоке: что, чёрт возьми, связывает моего отца с этим преступником?
Эдик проехал мимо меня, кивком показал: отъеду в сторону, подожду. Но мне было не до него. Сейчас главная задача — выйти на контакт с отцом.
В той жизни мы жили в другой области, не в Угледарской. А теперь он — здесь. Именно здесь, куда судьба меня забросила, дав второй шанс. Всё ли это случайно? Или есть закономерность?
В голове всплыли слова гадалки: «Ты тут исправляешь чужие ошибки. А кто твои ошибки исправит?»
От этой мысли по коже побежали мурашки. А может, старая ведьма права? И не шарлатанка она вовсе, а настоящая провидица?
Я поспешил вернуться в машину, завёл двигатель. Отец и Гурьев уже запрыгнули в свою «двойку» и тронулись. Я двинул следом, держа дистанцию.
Поток машин в Угледарске жидкий, если его вообще можно назвать потоком. Это не столица, и пробок здесь в принципе никогда не было. И я прекрасно видел грязно-серую «двойку», не выпускал ее из виду.
Сегодня я не ловлю Гурьева. Сегодня я иду по следу призрака из своего прошлого.
Я следил за Гурьевским жигулём, не отпуская его ни на секунду. Он уверенно петлял по улицам Угледарска, то замедляясь перед переходами, то ловко ныряя в узкие проулки. Где-то на краю сознания билась тревога — ощущение, что, если я хоть на секунду потеряю его из виду, отец исчезнет навсегда. Как исчез тогда, в той жизни, оставив нас с матерью одних в этом безжалостном мире. Но теперь я здесь. Не дам просто стереть его фигуру, словно решённую задачу с доски.
Они остановились у неприметного серого здания. Я встал чуть поодаль. Я знал этот пивбар — «Якорь». Типичное советское заведение, где рабочий люд промывает горло после смены, где пахнет кислым пивом, пережаренными жирными пирожками и прокуренными махорочными пальцами.
Отец и Гурьев вошли внутрь, снова держась вместе. Я следом. В нос ударил запах табака, мужских проблем под хмелем и мазута на робах посетителей. Столы деревянные, исцарапанные, с засохшими кругами от кружек. Пол отсверкивает чешуйками вяленой рыбы, кое-где под ногами хрустит шелуха от семечек. На подоконнике вещает пыльный радиоприемник, а на потолке замерли лопасти громадных вентиляторов.
