Смотрел на неё, пытаясь понять, что чувствую. Облегчение? Сомнение? Нет… Я верю. Теперь все встало на свои места.
И тогда она тихо повторила:
— Я знала, что ты меня найдёшь. И вот, нашел.
Сверху послышался лай. Это Мухтар звал кого-то на помощь.
— Эй, сюда! — я задрал голову и крикнул. — В проеме показалась юркая фигура Тулуша.
Ну, вот и все… Когда опасность миновала, наверное, мой мозг дал команду телу беречь, не расходовать больше остатки энергии, и силы окончательно меня покинули. Я осел на пол, теряя сознание.
— Саша! — вскрикнула Вера. — Скорее, помогите ему!
Советская больница — всё здесь пропитано запахом йода, хлорки и стерильных бинтов. Высокие потолки, облупленная краска на стенах, стройный ряд металлических коек с жёсткими матрасами. Но кровати пустые — один я здесь из пациентов во всей палате.
Перебинтованные руки, тугая повязка на груди. На тумбочке — яблоки, конфеты и прочая больнично-приносная снедь, ее сладковатый запах хоть немного перебивает медицинский дух. Возле кровати сидит Алёна. Она держит мою руку в своих ладонях, что-то говорит, воркует, едва заметно улыбаясь, словно боится потревожить моё сознание. Её пальцы мягко касаются моей кожи, а голос звучит будто далёкий колокольчик — тёплый, родной.
В дверь постучали.
— Войдите, — распорядилась Алена.
На пороге появился он — старый, сухопарый, в белой застиранной накидке посетитель. Это был лесник.
Он шагнул внутрь, остановился, вглядываясь в меня. Глаза у него покрасневшие, измождённые, но в них — благодарность.
— Ну, здравствуй, начальник… — голос хриплый, будто в горле пересохло. — Славное дело ты сделал.
Он подошёл ближе, вытащил из холщовой сумки что-то и осторожно, с почти священным трепетом, выставил на тумбочку передо мной. Банка янтарного мёда, куски вяленого мяса, перевязанный жгутом свёрток с чем-то ещё.
— Спасибо тебе… — продолжил он, с трудом сглатывая. — За то, что ты нашёл её. За то, что этот нелюдь, этот Федя Громыкин, — он замолк, сжал кулаки, на секунду закрыв глаза. — За то, что ты наказал его. Я ведь помню его… Он был вожатым у моей дочурки. Такой деятельный, ответственный комсомолец. Кто бы мог подумать, что окажется убивцем…
Алёна встала, отошла к окну, давая нам возможность поговорить.
— Она… Она ведь была у него… на фотокарточке, вместе с другими, — прошептал он, садясь на стул у моей кровати. — А я-то… я уж не верил, что увижу её хоть в каком-то виде.
Лесник провёл рукой по глазам, словно смахивая несуществующую пыль. Или слёзы.
— И ещё тебе спасибо… — он взглянул на меня, чуть улыбнувшись. — Ульянку ты вернул.
Я нахмурился.
— Лошадь?
— Лошадь… — кивнул он. — Этот чёрт её увёл. Сафрон, которого ты порешил. Она в лесу привязана была, возле лагеря.
А я-то всё голову ломал, как Грицук умудрялся быть везде и нигде? Вот оно что. В Зарыбинск — на лошади. В лагерь — на лошади. Там оставит, здесь появится. Поэтому и не могли взять. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не от признания, не от благодарности — от осознания, что хоть что-то в этом мире удалось сделать правильно. За что-то заставить заплатить, чему-то не дать свершиться.
— Спасибо, начальник… — прошептал лесник, сжимая мою руку. — Отцовское тебе спасибо. Выздоравливай… Пойду я.
Он ушёл, оставив в палате ощущение чего-то важного, настоящего. Алёна молчала, но её взгляд выдавал муки жгучего любопытства.
— Кто это был? — наконец, спросила она, поправляя одеяло на моей груди. — И что случилось с его дочерью?
Я тяжело вздохнул.
— В лагере… В заброшенном пионерском лагере, в котором прятался Сафрон, был ещё один человек. Фёдор Алексеевич Громыкин. Когда-то он был пионервожатым, но не просто вожатым. Он похищал и убивал детей. Был одержим идеей вечной жизни… Старые дела, так и не раскрытыми были. А он все это время считал, что идет к своей темной цели.
Алёна сжала мои пальцы.
— Каким образом?..
Стиснул зубы. Эти мысли до сих пор вызывали неприятное чувство.
— Каждый год, в октябре, Громыкин возвращался в лагерь. Он верил, что может продлевать свою жизнь, забирая её у других. В свое время ему действительно удалось лишить жизни многих. Он изучал или придумал ритуалы, какие-то тёмные обряды. Согласно его извращённой логике, душа ребёнка, принесённая в жертву, давала ему дополнительные годы. Для него это было не убийство, а некий «священный акт» — словно он вырывал у смерти ещё один кусок времени.
Алёна передернула плечами:
— Это чудовищно…
Я кивнул.
— Он был настоящим монстром. Когда лагерь закрылся, он продолжил приезжать. Оставался здесь на несколько дней, проводил свои ритуалы. Именно там на него и наткнулся Сафрон. Два убийцы… они быстро нашли общий язык. Громыкин прикрывал Сафрона, а тот использовал лагерь, чтобы прятаться. Они, в общем, спелись. И, когда Сафрон уезжал в город, он оставлял ключ от подвала с Верой Фёдору. Тот приносил ей еду и воду.
Я замолчал, глядя в потолок.
Алёна молчала, обдумывая услышанное. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— И ты убил их обоих…
Я же улыбнулся.
— Просто сделал то, что должен был сделать. Я же начальник милиции…
Спустя месяц.
