Как истинный дворянин, представленный такому изысканному обществу, я тоже должен был продемонстрировать вежливость к дамам, и отвесить ответный поклон, помахивая шляпой за спиной, которой у меня сейчас, при себе, не было. Я её потерял по дороге, когда бежал, спеша на помощь погибающим гвардейцам. Она и сейчас валяется, где то между трупов. Но нечего, покойники народ не меркантильный, не прикарманят. Перед нашим отъездом отсюда, пойду, поищу. Этикет позволял сделать поклон и без шляпы, но под сосредоточенным взглядом рассматривающих меня, двух пар внимательных женских глаз, я чуть не провалился, как двоечник из разведшколы: ноги сами, без моего участия, на автомате пошли, чтобы сделать классический книксен. Штирлиц, как никогда, был близок к провалу, и мне пришлось импровизировать на ходу, изображая, что от усталости у меня подкосились ноги и я просто упал на траву. Мне на помощь пришел Отнорт, протягивая руку, что бы помочь подняться с земли, одновременно обращаясь к девушкам:
— Милостивейшие леди! Умоляю простить неловкость моего юного друга, он немного ослаб, так как на него легла вся тяжесть окончания сегодняшнего боя. Будьте милосерды!
Изображая, что я с трудом поднимаюсь с земли, и после дружеского похлопывания капитана, по моему плечу, я встав перед дамами, изобразил классический поклон, что уменьшило недоверие в женском взгляде, но прибавило ненависти.
В это время, к нам подошёл выживший гвардеец и передал мне в руки мою шляпу. Оказывается, он по собственной воле взвалил на себя, я, наверное, такое сделать бы не смог, бремя облегчения участи страдающих. Проще всего говоря: добивал ударом ножа в сердце, раненых врагов и друзей, которым невозможно было помочь, тем самым, избавляя их от ненужных мучений. Там, среди тел, он и обнаружил мою бесхозную шляпу, сразу определив, кому она может принадлежать, и поэтому прихватил с собой. Во время общения с моими новыми друзьями, гвардеец, которого звали Стик, сразу, в начале разговора, попросил у меня прощения от своего имени, и имени погибших в бою товарищей, за тот глупый розыгрыш, который учинили надо мной в трактире. Он, с товарищами, даже в мыслях не могли представить себе, какой я славный боевой господин, ведь по внешнему виду и не скажешь, так как очень похож, на первый взгляд, на смазливую изнеженную слабую девчонку. Чтобы быстрее соскочить с опасной для меня темы, я с ходу отпустил ему все грехи, и попросил немедленно сходить к протекающему невдалеке ручью, и принести свежей воды.
Пока он отсутствовал, я обратился к графине с просьбой, выделить мне, какую нибудь ненужную вещь, чтобы разорвать на тряпки, которыми можно было бы перевязать, истекающего кровью, геройского капитана. Разочарованная графиня, видно с большим усилием, смогла подавить в себе первоначальную ненависть к нам, людям кардинально разрушивших её личные планы, чем с головой выдала себя, как прожжённую интриганку. Она разговаривала со мной очень приветливо, не прекращая, однако, окидывать меня оценивающим взглядом. Мне была вручена новая белая женская сорочка, которую я принял с большой благодарностью, добавив, что вещь, пожертвованная такой красивой дамой, ускорит заживление геройских ран. Эта моя болтовня, вызвала на лице графини мгновенное выражение ненависти, которое показывало истинное отношение её к нам, и которое я успел заметить. Плохо дело! Графиня в постели, как дважды два, докажет, своему мужу, что во всех её бедах, виноваты гвардейцы, во главе с Отнортом, которых выделил он для её защиты, и, к бабке не ходи, заставит их ликвидировать. Мужиков этих, непременно надо спасать, и брать под свою личную защиту.
Стик от ручья вернулся не только с водой, но и в сопровождении моей Лютины, которая поймала возвращающегося гвардейца, и потребовала доставить её к своей любимой хозяйке, которая ей, кое-что задолжала. Хорошо, что гвардейцы не понимают по лошадиному. Пока я перевязывал капитана, отметив, что рана сквозная и опасная, но благодаря Лисе, раскочегарившую его иммунную систему, во время тактильного контакта со мной, воспаления не было, гвардеец собрал всех коней погибших товарищей, и мы тронулись в путь. Я ехал на своей Лютине, отказавшись поменять её на освободившегося племенного жеребца, из гвардейской конюшни графа Лекартуз, которого, благодарный муж, с удовольствием мне подарит. Знаем этих данайцев дары приносящих, и вообще, я как можно меньше хотел иметь дело с семьёй Лекартуз, хотя покровитель, мне на первое время, пока я не освоюсь, всё же будет нужен.
