После этого мы не имеем о нем никаких сведений до 1575 года, когда мы видим, как он проектирует и украшает церковь Санто-Доминго-эль-Антигуо в Толедо, церковной столице Испании. Для ее алтаря он написал великолепное Успение Богородицы, которое сегодня занимает столь видное место в Чикагском институте искусств — частично по образцу «Успения» Тициана во Фрари в Венеции, и все же в итальянском стиле здоровых юношеских форм и величественных старческих голов. Для собора в Толедо он написал (1577) знаменитую картину Espolio de las vestiduras del Señor — Разорение одежд Господа. Комиссия, назначенная для оценки картины, жаловалась, что туника Иисуса слишком кричаще красная и что женщины в левом нижнем углу — три Марии — не к месту, поскольку, согласно Писанию, они смотрели издалека; тем не менее судьи пророчески объявили картину «неоценимой, так велика ее ценность».10 Одной из Марий была любовница художника, донья Иеронима де лас Куэвас, чье печальное и прекрасное лицо изображено на большинстве «Девственниц» Эль Греко. Несмотря на свою преданность ей и Церкви, он так и не женился на ней; это был не старый испанский обычай, а обычай, давно освященный в мастерских художников.
Писатель следующего поколения, Хосе Мартинес, описывал Доменико как человека, уже уверенного в бессмертии:
Он поселился в… Толедо, представив такой экстравагантный стиль, что и по сей день не видно ничего равного ему; попытка обсудить его привела бы в замешательство самые здравые умы….. Он дал понять, что нет ничего лучше его работ…. Его натура была экстравагантной, как и его картины…. Он говорил, что ни одна цена не может быть достаточно высокой для его работ, и поэтому отдавал их в залог их владельцам, которые охотно давали ему то, что он просил за них…. Он был знаменитым архитектором и очень красноречив в своих речах. У него было мало учеников, так как никто не хотел следовать его капризному и экстравагантному стилю, который подходил только ему самому.11
Ближе к 1580 году Филипп II послал за Эль Греко и попросил его написать картину «Святой Маврикий и Фиванский легион». После четырех лет работы художник представил результат королю. Филипп нашел группировку фигур слишком запутанной; картина была оплачена, но не принята, и Эль Греко вернулся опечаленный в Толедо, который, насколько нам известно, он больше никогда не покидал. Это и хорошо, ведь теперь он был свободен, чтобы быть своим мистическим «я».
Словно в отместку, он написал для церкви Санто-Томе (1586) свою самую знаменитую картину, одну из вершин живописного искусства. Согласно договору, он должен был изобразить священнослужителей, отмечающих традицию схождения святых с небес для погребения дона Гонсало Руиса, графа Оргаса; святые Стефан и Августин (в епископских облачениях) должны были опустить тело в гробницу в окружении благоговейной толпы знатных людей; а над этими фигурами небеса, разверзаясь, должны были явить Сына Божьего во славе. Все это было выполнено в точности, и даже больше, ведь почти каждая голова — законченный портрет, одеяния — чудо золотого, зеленого и белого, обесчещенные доспехи графа сияют светом, а за Святым Стефаном можно увидеть самого Эль Греко. Шедевр этого шедевра — бородатая голова святого Августина. Или нам больше нравится красивый труп? Или прекрасное лицо святого Стефана? Или лысого священника, читающего погребальную службу? Или восьмилетний сын Эль Греко Хорхе Мануэль, гордо держащий факел и выпускающий из кармана платок с подписью Эль Греко? В «Истории Толедо» Франсиско де Пиза (1612) мы читаем то, что и должны были предположить: «Погребение графа Оргаса» — «одна из самых прекрасных [картин] во всей Испании. Люди приезжают из других стран, чтобы увидеть ее, с особым восхищением; а жители Толедо, отнюдь не уставая от нее, постоянно находят в ней новый предмет для разглядывания. В ней можно увидеть реалистично изображенных многих знаменитых людей нашего времени».12 Однако приходской совет поспорил о размере платы; вспыльчивый грек обратился в суд, выиграл дело и получил две тысячи крон.
Теперь у него не было недостатка в заказах. Он нашел себя; он больше не думал о Тициане или Тинторетто; и он мог экспериментировать с удлинением форм, не потому что страдал каким-то дефектом зрения, но, вероятно, потому что чувствовал, что может таким образом символизировать духовное возвышение своих фигур — тела, вытянутые стремящимися к небу душами. В «Святом Андрее» и «Святом Франциске» из Прадо эта истощенность кажется непонятной, если не принимать во внимание подобный символизм и не вспоминать о готических статуях, стройных в силу архитектурных ограничений. Все прощается, когда мы переходим к картине «Святой Ильдефонсо», написанной для госпиталя Каридад в Иллескасе; здесь на сайте преподобный дух, поглощенный ум, аскетическое лицо, тонкие белые волосы и нежные руки средневекового архиепископа — одна из глубочайших концепций Эль Греко. «Одна эта картина окупила бы путешествие в Испанию».13
