Под дождем, хлюпая по жирной грязи, Фаина старалась хоть чем-то помочь шоферу. Упершись измазанными в глине руками в холодное, мокрое железо, она вместе с Заки силилась раскачать машину. Видя их напрасные усилия, Георгий Ильич тоже вышел из машины, постоял, зябко горбясь, недовольно пробормотал:
— Не зная броду, полезли в воду… Не первый год за рулем, пора бы знать дорогу. — Это он в адрес Заки. А потом, явно имея в виду Фаину: — В таких случаях на авось не полагаются… Ч-черт, дернуло меня поехать!
Он с сожалением посмотрел на свои облепленные глиной ботинки, недовольно скривил лицо и снова полез в машину.
Незаметно стемнело. Дождь ненадолго перестал, но тут же снова несмело зашуршал по брезенту. Заки со злостью ткнул носком сапога в тугую резину колеса, выругался в сердцах:
— А, мать-телега, отец-колесо, ведь знал, что тут паршивое место! Вот и загорай теперь! Пойду, может, встречу кого…
Он отрешенно махнул рукой и захлюпал по грязи в гору, в сторону Тургая. Фаина постояла некоторое время, затем открыла дверцу и протиснулась в машину, сиротливо сжалась в углу. Георгий Ильич молчал, теперь уже не дотрагивался до ее руки. Вокруг машины было пустынно, темно, еле слышно шуршал по брезенту дождь, будто кто-то невидимый шаркал над головой в мягких тапочках. Фаина про себя кляла и ругала свою оплошность: «Ой, и зачем только сказала, чтобы ехать по прямушке! Теперь давно бы были уже на месте. И что там подумает о нас больной? Ждет, поди, не дождется… Была б одна — еще ничего, а тут из-за меня другие мучаются. И Георгий рассердился, молчит и даже не смотрит…»
Словно угадав ее мысли, Георгий Ильич зашевелился, вытянул из кармана папироску, чиркнул спичкой. На мгновение в машине стало светло. Но спичка быстро догорела, и снова все погрузилось в мрак, казалось, темнота вокруг стала непроглядней прежнего.
Георгий Ильич заговорил злым, охрипшим голосом:
— Так и будем сидеть до утра? Угораздило по такой мерзкой дороге тащиться к дьяволу в болото! Не понимаю, какая была в этом необходимость? Ну да, ну да: наш главный врач, как всегда, желает прослыть великим человеколюбцем. Гуманитарий из несчастной районной больнички!.. Скажите, пожалуйста, чрезвычайный случай: где-то занемог колхозный пастух или как там… передовой тракторист! Великий рядовой, так сказать, осознавший себя винтик, мда… Мне в высшей степени наплевать на него, слышите? И уверен, что и тебя он также мало интересует, не так ли? Меня бесит мысль о том, что все привыкли видеть в нас, медиках, каких-то бессловесных рабов общества, чуть что — и в крик: вы должны, вы не имеете права, вас обязывает высокое звание! Боже мой, даже белый халат — уже не просто халат, а обязывающая профодежда!.. Уверен, что этот больной даже не догадается поинтересоваться, как добрались к нему врачи. Это, видите ли, его не касается, потому что врачи должны, обязаны при любых обстоятельствах лечить его величество! О, черт!..
Что-то хрустнуло в руке Георгия Ильича, точно каблуком наступили на яичную скорлупу. Фаина машинально отметила про себя: это он раздавил спичечный коробок. Ой, что же она натворила, заставила Георгия так волноваться, переживать! Дура она, дура, что посоветовала шоферу ехать то прямой дороге! Хотела как лучше, а на деле вон как обернулось. И Заки куда-то пропал, долго где-то ходит, уже и ноги холодком прохватывает…
Георгий Ильич заговорил снова, голос его теперь звучал мягче: он хотел, чтобы его поняли правильно.
— Фаина, почему ты молчишь? И до каких пор ты намерена сидеть в этой проклятой железной коробке? Я предлагаю добраться до ближней деревни, она неподалеку, километра полтора. Для чего это бессмысленное геройство? Ради совершенно незнакомого человека мы потеряем свое здоровье! Я уже весь продрог, наверняка пневмония обеспечена… Фаина? Ты меня слушаешь? Идем в ту деревню, все равно нам сегодня до того чертова Тургая не добраться! К чему эта дурацкая жертвенность? Уж если жертвовать, то прежде надо знать, ради кого и для чего!
В какой-то момент Фаина подумала, что вот сейчас Георгий Ильич начнет читать стихи. Но он продолжал говорить что-то другое, слова его долетали до нее будто издалека, она с трудом силилась понять их. Проведя языком по пересохшим губам, подавила закипавшие слезы, сдавленно проговорила:
— Я понимаю, я все понимаю… Да, здесь поблизости есть деревня, я тоже заметила, когда ехали… Она осталась там, влево от дороги…
— Но ты тоже пойдешь со мной?
— Нет, я подожду… Мне совсем не холодно…
— Фаина, прошу тебя! Ты заболеешь, свалишься… Больной подождет, мы приедем к нему завтра, даю тебе честное слово!
— Нет, нет, Георгий, я подожду. А ты иди… Ты в одних ботиночках…
— Глупое упрямство! — раздраженно бросил Георгий Ильич и плотнее завернулся в пальто. Некоторое время он сидел молча, часто затягивался папироской. Докурив, резко швырнул окурок через окошечко. Еле заметная огненная точка описала дугу и, упав на мокрую землю, тотчас погасла.
— Так! Ну что ж, умного судьба ведет, а упрямого тащит… Я предпочитаю идти.
