Алексей Петрович недовольно нахмурился, зябко поднял плечи. Вспомнил неприятный сон, приснившийся не далее как вчерашней ночью. Снилось Алексею Петровичу, будто зимней вьюжной ночью он один шагает по полю, спешит на срочный вызов. Вдруг в темноте, в метельной заварухе, зажглись неясные зеленоватые огоньки. Один, другой третий, пятый… Огоньки приближались, кольцом обхватывая человека, петля сужалась, готовая замкнуться. Волки!.. Соснов пытался закричать, звать на помощь, но голос у него внезапно пропал, вместо крика получался исполненный отчаяния немой вопль. В то же время мысль работала отчетливо: «Откуда волки? Говорили, что в округе последний волчий выводок уничтожили еще лет пять тому назад. Пришлые? В войну, рассказывали, здесь появились какие-то странные, гривастые волки, и были они бесстрашны и беспощадны, были случаи нападения на людей. Эти пришельцы — из тех? Тогда конец…» Но вот темные тени уже почти вплотную подобрались к человеку, один из волков ближе всех подался к Соснову и, оскалив кроваво-красную пасть с готовыми рвать теплое мясо острыми клыками, вдруг зарычал злобным человеческим голосом: «Хо-хо-хо, Соснов, вот ты и попался! Ты думал, в твоей Атабаевской округе наш брат перевелся окончательно? Шалишь, нас не так-то просто вывести под корень! Наш брат — волк живуч, у-у-у, как живуч, слышишь, несчастный докторишка! При свете дня мы живем, ходим среди вас, людей, в человечьем обличье, а ночью — слышишь, ночью, когда вы засыпаете, — мы превращаемся в самих себя. Не веришь. Соснов? Тогда смотри, да не отворачивайся!» Соснов смотрит и не верит своим глазам: вместо оскаленной волчьей пасти теперь перед ним человек, вернее голова его, посаженная на звериное туловище. Алексей Петрович хочет сделать шаг, чтобы ударить эту бестию кулаком между глаз, но тело его непослушно, словно налито многопудовым свинцом. Сквозь завывания вьюги снова послышался хриплый, с горловым клекотом голос того: «Рано успокоился, Соснов, нас не так-то просто изничтожить, ты слышишь?! Мы еще долго будем жить. Однажды ты сумел уйти, спастись от меня, помнишь, Соснов? А теперь, шалишь, не уйдешь! Ты теперь стар и немощен, Соснов, ты станешь нашей законной добычей!» Вся стая неистово завыла, залязгала зубами, в нетерпении ожидая сигнала вожака. Лицо человека снова в одно мгновение превратилось в хищную звериную морду, вожак стаи присел, изготовившись к прыжку и не сводя от Соснова немигающих глаз. Соснов неимоверным усилием скинул с себя тягостное оцепенение, взмахнул правой рукой, в которой он держал ящичек с хирургическим инструментарием и… проснулся от ощущения на плече чьей-то руки. Рядом с ним стояла Поленька, мягко тормошила, стараясь не напугать:
— Алеша, тебе приснился нехороший сон? Ты так стонал и ворочался… Извини, Алеша, разбудила я тебя. Ты ложись на правый бок, чтобы на сердце не давило. Вот так…
Соснов не сразу пришел в себя после странного, кошмарного сна, лишь спустя минуту он виновато проговорил жене:
— Не бойся, Поленька, это я так… Должно быть, случайный спазм сосуда. Да, да, я повернусь на правый бок. А ты спи, спи…
Видя, что муж затих и дышит ровно, Полина Ивановна успокоилась и вскоре уснула. Соснов, однако, после этого долго не мог забыться сном, ощущая в груди, как раз в области сердца, какую-то небывалую, неведомую до сих пор тупую боль. Он лежал тихо, старался дышать, — для успокоения жены, — ровно и глубоко, а сам всем своим существом прислушивался к этой новой, странной и такой неприятной боли в сердце. Спустя четверть часа, а может больше, боль отступила.
…Проходя мимо изолятора, Соснов вспомнил о Матвееве и об этом своем странном сне. Алексей Петрович рассердился на себя за то, что напрасно жесток к человеку, который лежит за стенами небольшого бревенчатого дома. Мысль об этом человеке была ему неприятна, но он снова и снова старался убедить себя, что не должен дурно думать о старом, больном человеке. Да, с Матвеевым надо было что-то решить: все-таки здесь больница, а не пансионат для хроников. У него застарелая, запущенная киста желудка, кроме того, нехорошие рентгеноснимки легких. Туберкулез — Матвеев долго лечился от него — отступил, укрылся в кавернах, но ведь эта коварная дрянь может снова прорваться сквозь окружение здоровой ткани. Вот почему он, Соснов, опасался поместить Матвеева в общую палату. Оперировать его по поводу кисты представлялось весьма рискованным — организм слишком ослаблен, того и гляди, не выдержит. Полостная операция в таком возрасте — штука серьезная, может дать скверный оборот. И все-таки с Матвеевым надо как-то решить…
Раздумья главного врача прервал визгливый, режущий ухо скрип двери. Он остановился и недовольно посмотрел в ту сторону. На верхней ступеньке крыльца терапевтического отделения в белоснежном халате стояла врач Петрова.
— Доброе утро, Алексей Петрович! — в утреннем воздухе голос Фаины звонко разнесся по двору, эхом отдался в соснах. Соснов, то ли осуждая, то ли завидуя ее бодрости, слегка покивал головой.
— А-а, это вы, Фаина Ивановна… Почему явились так рано?
