— Мама, просто не верится… неужели это ты? Как ты догадалась приехать? Почему не известила? Я бы нашла машину, поехала б на станцию встречать. Ой, мама, просто не верится! Ты бы знала, как я соскучилась! Мама…
Спохватилась и тут же торопливо принялась стаскивать с плеч матери увесистую котомку, помогла снять верхнюю одежду, усадила на единственный стул со спинкой.
— Сядь, мама, сядь, отдохни! А зачем ты с грузом поехала в такую даль? Господи, будто в Антарктиду собралась. Вечно ты не жалеешь себя!.. Ах, да, Тома, познакомьтесь, это моя мама. Ой, там у меня что-то горит, запахло! — Фаина опрометью кинулась на кухню спасать праздничный обед…
К полудню, наконец, все было готово. Все, что успели сготовить, расставили на столе, Фаина вынесла заветную бутылку с красным вином, на этикетке которой было изображено целых пять штук медалей: «Мама, это в честь твоего приезда!» В окна заглянуло солнце, в комнате сразу стало светло, радостно. Праздник! Все трое чинно уселись за стол, но и тут Фаина не сводила с матери сияющих глаз, точно все еще не веря своему неожиданному счастью. Тома неприметно приглядывалась к гостье, отмечала про себя: «Она еще не то, чтобы очень старенькая… А зубы такие белые, красивые, просто на зависть, и все целехонькие. Очень они ее красят… Глаза точь-в-точь как у Фаины. Добрая, видать, женщина, такая приветливая. Счастливая ты, Файка…» Тома подавила невольно вырвавшийся вздох. У нее из родных никого нет, с пяти лет росла в детдоме. Если бы хоть раз обнять свою родную мать, счастья ей хватило бы на всю жизнь! Но у нее из родных никого: отец без вести пропал на войне, а потом похоронили мать. Уже много времени спустя, когда она стала взрослой, знакомые из своей деревни рассказали, какой страшной смертью умерла ее мать: «Молотили на сложной молотилке, мать подавала в барабан снопы, и как это она зазевалась, — глянь, а уже подол платья намотало на главный шкив, а там и самую ее затянуло. Закричали мотористу, да разве такую махину в одну минуту остановишь?.. Перемололо твоей матушке и руки, и ноги, живого места не осталось, глядеть страшно. Из-под машины вытащили — уже не дышала. Не приведи господь такое еще увидеть… А баба она была веселая, бойкая, любили ее в деревне за характер. За расторопность свою и была поставлена подавальщицей на молотилке, да ведь кто знал, что случится такое? Кабы знать, где упасть…» После того Тома возненавидела платья с длинными подолами, стоило ей увидеть на улице приезжую из деревни женщину в длинном, почти до пят платье, как тут же перед глазами вставала мать…
— Фая, ты чего такая невеселая? — вдруг встряхнулась Тома. — К ней приехала мать, а она тут расселась! Ручку в брючки, а другую в карман — я атабаевский атаман, так, что ли? Вот увидишь, Васса Степановна завтра же со скуки сбежит от нас. Угощай!
— Спасибо, доченька, не голодная я. И скучать мне с вами не о чем. А ты, доченька, называй меня просто тетей Вассой, уж какая я Васса Степановна. Непривычно, когда по отчеству называют… И тебя я буду Томой звать, не обидишься? Чай, годами не старше моей? Вот и ладно.
«Вправду, мать у Фаины очень славная и такая сердечная, — снова подумалось Томе. — Так и кажется, будто родная мать со мной сидит. Ты бы знала, Файка, какое это, наверно, счастье иметь такую мать».
После первой же чарки заморского вина-медалиста девушки зарумянились, стали много говорить, перебивая и не слушая друг друга, беспричинно смеялись, далеко запрокидывая голову. Васса Степановна слушала их болтовню, молча усмехалась чему-то, время от времени бросала на обеих ласковые взгляды. Фаина заладила одно:
— Ой, мама, и как это ты решилась выехать одна в такую даль? Ведь ты до этого почти никуда не выезжала, правда? Главное, разыскала и заявляется: «Тут проживает врач Петрова?» Ой, не могу!..
Мать в ответ улыбается, утирает кончиком платка уголки губ.
— Свет велик, да не без добрых людей, доченька. В своих письмах ты мне описывала, мол, до меня надо по железной дороге пять станций проехать. Я как села на своей станции, так и принялась отсчитывать их по пальцам: думаю, как не станет пальцев на одной руке, так, значит, и доехала. Только гляжу — и пять остановок проехали, и шесть, и седьмую миновали, а соседи в вагоне все говорят: «Сиди, сиди, мамаша, твою станцию еще не видать. Как приедем, так и скажем». Доверилась я людям, думаю, старую женщину зря не обидят. Проехали, может, десять, а то и больше остановок, тогда мне и подсказывают: «Ну, мамаша, вот теперь твоя станция, можешь сходить». И правда, на стенах вокзала обозначена та самая станция, про которую ты мне описывала. Разыскала автобус, — опять же добрые люди помогли, — села, рассказываю, как добиралась, остановки на пальцах считала, а вокруг смеются: мол, ты, бабушка, на учет брала все мелкие полустанки, где поезд останавливается, а крупных станций, действительно, пять. Так и доехала. Нынче, коли сама захочешь, и то мудрено заблудиться — везде народ, все грамотные… А тебя, доченька, видать, все здешние люди теперь знают?
— Откуда ты взяла, мама?
