Встал, нехотя оделся и пошел умываться. Серый мир его будней. Потом прошел на кухню. Яркий цвет занавесок и цветы на окне померкли. Мать разложила в тарелки овсяную кашу. Данька сел за стол. На столе стояла масленка с настоявшим сливочным маслом, а не обычная коробка со спрэдом. Мать разлила в чашки ароматный чай. Присела рядом.
— Кушай, Даня. Давай, кушай. Я еще сыр купила, — каждая мать хочет накормить своего ребенка вкусненьким. — Здорово, мам, — Данька мало обращал внимания на то, что подавалось к столу. В его подсознании жили заветы прошлых поколений. Стол — это божья длань. Что дал Господь, то и ешь. Будет день и будет пища.
— Замечательная жизнь у нас начинается, сынок, — Мария Петровна пыталась растормошить сына. — Мы живем сейчас, как богатые люди.
Сколь не воздержанны в словах своих женщины. Боги слышат вас, смертные. Бойтесь, что услышаны будете. В ночь эту жизнь ваша изменилась.
Мария Петровна улыбалась. Она твердо верила, что так живут самые богатые люди на земле. Таков удел нищих.
— Да, — Даня улыбнулся ей в ответ. — А мне сегодня такой удивительный сон приснился.
Ходики на стене громко щелкнули, пружинки закрутились, любопытная кукушка высунула клюв из часовых створок.
Даньке очень хотелось рассказать о том, что привиделось нынешней ночью.
— Какой сон, сын? Ты что, как старая бабка в сны веришь? — Мария интуитивно сама верила в сны, но не хотела признаться в этом.
— Не, мам, ты что. Такой яркий сон, такой удивительный. — Пережитое ночью не выходило из головы. Образы были яркими. От них не избавишься в одночасье.
По оживлению сына Мария Петровна видела, выслушать стоит. Он все равно не отстанет.
— Расскажи. Расскажи, — мать кивала головой.
И Данька увлечено начал рассказывать:
— Мне снилось, будто просыпаюсь на берегу моря. На песке. На воде сидят чайки. Яркое солнце, вокруг песок и синее море. Я встал, смотрю, невдалеке город. Зурбаган.
— Зурбаган, в самом деле? — Рассмеялась Мария Петровна.
— Ну, конечно, мам. Я пошел посмотреть, что это за город. Такие удивительные люди и дома. Дома одно — двухэтажные. Люди одеты не так, как мы. Женщины в таких платьях, подол до земли. Есть, кто победнее одет, а кто побогаче одет. Такие пышные юбки. Мужчины, кто, то же, как одеты. Одни в холщевых штанах, рубахи на выпуск. Есть нарядные. У них шляпы широкополые. Кто-то при шпагах, — Данька размахивал руками, показывая, как висит шпага на боку. — Я там еще на рынок зашел.
— На рынок? — В ее представлении город мечты не место для рынка.
— Ага. Такой хороший, большой рынок. Но я не об этом. Когда я шел по улице, познакомился с капитаном Свеном.
Даня пытался рассказать все быстро, в двух словах, но путался в собственных впечатлениях. Они набегали одно на другое.
— Ну, Дань, с капитаном? — Притворно удивилась мать. Детские милые фантазии.
— Да. Он так сказал, что он — капитан Свен. Я попросился к нему на корабль.
— Так. А дальше? Ты ешь, Даня, не размахивай руками. Потом тогда расскажешь. Соловья баснями не кормят. Сил не будет. — Она сокрушалась, что сын ест, как воробушек. С первых минут жизни своего ребенка мать кормит его. И этот первый акт живет в ее сознании.
— Нет, мама. — Данька ел кашу и рассказывал. — Мы пришли на корабль, вошли в каюту капитана.
Даня решил не рассказывать о своем позоре. Просто он опустит некоторые излишние подробности, так даже великие рассказчики делают. Излишние подробности принижают блеск событий. Ни о том, как карабкался на борт корабля, ни о том, как упал на палубе, не стоит говорить. И о разговоре с капитаном. Особенно, про солонину. Кому нужны такие мелочи.
— Капитан взял меня на корабль юнгой. Корабль называется "Скиталец".
— Хорошее название для корабля. — Мария поставила чашку на стол, подперла подбородок рукой. Внимательно слушала.
— Только корабль этот принадлежит пиратам, — голос Даньки звучал так, словно он рассказывает страшную сказку на ночь. — И капитан Свен — пират.
— Господи, начитался всякой ерунды. Вот тебе и грезится.
— И корабль этот ходит под парусом. Там все корабли такие.
— Даня, ну где сейчас можно увидеть парусник? Господи, сидишь целыми днями у телевизора, смотришь всякую дрянь. Книги хорошие надо читать. Книга должна учить, заставлять задуматься. Не все, что переплетено и обернуто в корочку можно назвать книгой. Я говорю о том, что читаешь ты, — увещевала Мария Петровна сына. Взрослые разучились мечтать.
— Взял бы нормальную, серьезную книгу в руки, — продолжала она.
— Книги для сирых и убогих. И не умеющих читать. У меня настоящие книги, мама. Ну, что ты хочешь, что бы я читал?
— Антона Павловича Чехова. Федора Михайловича Достоевского.
— Что б я читал "Преступление и наказание"? Я тогда вообще не усну. Увижу во сне, как Раскольников с топориком бросается на старуху. На несчастную пожилую женщину. Кругом кровища. Фредди Крюгер отдыхает.
— Даня, люди читают Достоевского, и никому подобное даже в голову не приходит. Почитай что-нибудь из школьной программы. В конце концов.
— Сейчас каникулы, — возмущался Даня. — Мама, эту тягомотину успею прочитать.
