— Странный ты какой-то, Дэн. Вроде наш парень и не наш. Солнце и на земле качается, когда выпьешь. — Рассмеялся плотник.
— Да ваш я, ваш. Как говорят в письмах знатные господа: искренне ваш Дэн, юнга.
Даня пошел дальше на камбуз. Здесь он собрал немного еды и прихватил кувшин воды для пленника. Возле входа в трюм Даньку остановил матрос:
— Ты чего, Дэн? К испанцу?
— Капитан приказал накормить узника, — Даня нашел простое и понятное объяснение своему поступку.
— Что его кормить, все равно один конец. — Матросы бережно относились к продовольствию и пресной воде. В море запасы ограничены. — Капитан прикажет его казнить.
Парней понять можно. Пресная вода в особой цене. Хочешь помыться, вода за бортом. В его мире на Тракторной улице о таких вещах не задумываются. Иди в душ когда вздумается.
— Ну, ты не скажи. Ты не скажи. — Данька оправдывался за свое сострадание к пленнику. — Вдруг, парень помрет. Потом дохлятину жарить? — такой аргумент должен быть принят.
— И то верно. Капитану видней. Покорми его. Хотя конец-то один. Одним словом, каждый несет свой крест.
— Вот, вот. Каждый несет свой крест. А почему Иисусу ни кто не помог нести крест в его последний земной путь? Я помогу этому мальчишке нести его крест.
Матрос только изумленно моргал глазами. Данька спустился в трюм. Пленник забился в дальний угол. Темно здесь. На корабле и ночью не принято яркое освещение. Причина простая, деревянные переборки могут загореться, а в крюйт-камерах полно пороха. Прижался парнишка к переборке, крестился и что-то бормотал. Напуганный, беспомощный, одинокий. Обреченный узник, ему осталось надеяться только на чудо. Без чуда нет места надежде. Несколько тюков и голые доски, на которых лежал пленник. Запах отчаяния. Во истину, даруй мне силу в час отчаяния, даруй смиренье в горький час. Душа Дэна не смогла бы вот так смиренно ждать конца. Данька присел на тюк, ободряюще улыбнулся:
— Ты не бойся. Вот, — протянул парню кувшин. — Пей. Здесь вода.
Испанец схватил воду и жадно припал к краю кувшина. Жадно пил. Оторвался от кувшина, посмотрел на юнгу, потом вновь начал пить. Вода текла по подбородку парня, стекала на рубаху. В темных глазах боль. В груди у Даньки все переворачивалось от жалости. Ему остро захотелось обнять мальчишку, прижать к себе его голову и прошептать слова утешения. Взять на себя часть его боли. Но он сдержался. Должно быть, пленника очень мучила жажда, — подумал Данька. — Попьет, станет легче.
— Ты не торопись. Я тебе еще еду принес, — Дэн достал миски. Он говорил с несчастным так, как разговаривают с измученным и напуганным зверьком, который не способен понять речь, только интонацию голоса. Протянул еду пленнику. Тот жадно совал пищу в рот, запихивал руками, словно боялся, что она убежит. Даня впервые видел, как ест голодный человек. Он не испытывал презрения, скорее сочувствие к мальчишке.
— Давай, ешь. Не торопись. — Так, помнилось, говорила мать. В его голосе звучала мелодия материнской заботы. Так матери всей вселенной говорят своим детям. Да найдешь ты утешение в скорби, да будет легким твой путь. Да зло и рана не приблизится телесе твоему. Запах отчаяния и страха отступал перед этими могучими словами.
Парень обгладывал мясные косточки. Снова пил. Потом вновь принимался за еду. Наконец, тарелки были опустошены, и испанец с тоской смотрел на них, удивлялся, куда все подевалось.
— Тебя как зовут? — спросил Данька. Он разговаривал с напуганным ребенком, не с пленником.
— Хуан, сеньор, — тонкий детский голосок, чуть охрипший.
— Я — Дэн, юнга. Ты откуда? Как попал на корабль? — Как дети попадают в гущу смертельных событий. Почему взрослые не смогли их уберечь? Не захотели? Зачем открыли дверь для детей в свой жестокий мир взрослых?
Прости, Даня, — думал Сеятель-Жнец, — я вырвал тебя из детства. Таков мой выбор, надеюсь, верный. Ты сделаешь свой. Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые. Его призвали всеблагие, как собеседника на пир. Да не будет похмелья у тебя в чужом пиру. Я призвал тебя. Не оправдываюсь. Люди находят нужные слова: спасти мир, во имя будущего. Ангел Смерти знает, уходящий из круга жизни, не о спасении мира думает. Они уходят в долину мрака, где на черном песке следы ног Жнеца, где черное солнце обжигает кожу плеч, и солеными слезами текут ручьи. Аллилуйя, аллилуйя, и вечная жизнь.
— Я из Испании, недалеко от Толедо живет моя семья. Мы с отцом жили. У нас большая семья, много детей. Я старший. — парнишка даже улыбнулся. Вспомнил дом. Ласку материю. — Мы сеньору были должны много денег. И отец отвел меня в порт. Отдал капитану в услужение. Тот отцу заплатил.
Хуану вспомнился родной дом. Жалкие стены и земляной пол. Мать. Братья и сестры. Они хотят кушать, но мать укладывает их спать. В доме ничего нет. Но там осталось его счастье. И туда он не сможет вернуться, что бы подобрать его с земляного пола. Не взглянуть в глаза мамы, не выпить горького отвара покоя и счастья.
