Мария Ивановна отложила в сторону тетрадь и сказала:
— Вы видите, что это выдумка. Сплошная выдумка. Вздор. Ни чего о реальной жизни. Ты, Даня, не раскрыл тему, поэтому я поставила тебе три. Если придумывать, то выдумал бы что-то нормальное, приличное. Как ты готовился к новому учебному году, занимался в библиотеке. Рассказал бы о книгах, которые прочел. Всем ясно, что подготовка к занятиям во время каникул не более чем полет фантазии. Но о таком и помечтать полезно. А так, увы, Даня.
За партами оживление. Обсуждают. Кто-то из ребят крикнул:
— А что? Что он мог придумать? Он же и моря никогда не вдел. Дальше нашей забуханной речки не был. Туда только одна нищета ходят.
На миг в классе повисла тишина. Анька, самая задиристая из девчонок, добавила:
— Грязь месить и пивные бутылки собирать.
— Возьми и приберись на речке, лягушка — путешественница, — зло оборвал ее Максим.
Данька вскочил, обвел взглядом класс и бросил:
— Нищий! Но я ваш брат, я — человек! — Стоял и смотрел на это скопище недорослей, схватил сумку и выскочил из класса.
Максим бросился за ним следом. Догнал уже на улице.
— Даня, подожди. Даня! — Ухватил друга за рукав, но тот резко вырвался, бросил взгляд полный слез. Быстро пошел вперед.
— Отстань, иди к ним! К своим! К богатеньким. — сказал не громко, но с такой болью, что она сбивала с ног. Даньку душила обида, но не за себя, а за тех, кто оставался на "Скитальце", кто не мог постоять за себя в этом мире, за братьев.
— Даня. Ну, ты чего, Даня, — успокаивал друга Макс. Он хотел взять на себя часть боли. Если для того, что бы быть верным дружбе, надо стать пиратом, он готов.
— Да ладно, я понимаю. Я все понимаю, — Данька почти плакал, но шел, не опуская головы.
Максим шел рядом с другом и говорил:
— Ты успокойся, Даня. Они дураки. Настоящие дураки. А ты хорошо написал. Когда я слушал твое сочинение, мне показалось, что я вижу море и этих парней. Мне понравилось. Я завидую тебе, ты встретил таких людей. Нищие остались в классе, нищие, только не понимают этого. У тебя, в отличие от них, есть твое Карибское море. И есть твой корабль — "Скиталец". Им никогда этого не увидеть мир таким, как его видишь ты. Они слепцы. Так, Даня. Съездить на папенькины денежки на дорогой курорт не сложно. Мир в кармане. Тебе посчастливилось мир засунуть в карман.
Данька немного успокоился:
— Наверно, так. — Данька сейчас жалел, что несправедливо накричал на друга. — Карман моих дырявых штанов может лопнуть. Может тебе отсыпать немного?
— Раздели ношу свою с ближним. Я приму ее как дар. Пойдем ко мне, — предложил Максим, — достанем твой подарок, посмотрим на него, и ты мне еще что-нибудь расскажешь о своем море.
Нет худа, без добра, — приговаривал Сеятель-Жнец. — Если б я не забросил тебя в иной мир, ты стал бы беднее духом. Мог бы спасибо сказать.
В старости люди начинают брюзжать и ворчать. Понимаю Древних. По образу и подобию сотворены мы. Кого винить, мы ворчливы, жадны, завистливы.
Они пришли к Максиму, достали кинжал, долго смотрели на него. Сталь переливалась волшебным светом. Коварно слепила глаза. Лежит в моей руке клинок покорно. Смиренье так обманчиво его. Сокрыто под завесой черной, им принесенное в мир зло.
— Даня, расскажи что-нибудь, — попросил Макс.
— Рассказать? Жизнь у нас идет по одному порядку. По правилам. Ежедневно ребята выкатывают здоровенную бочку рома на палубу. Черпают оттуда огромными кружками и пьют. Потом рыгают прямо на палубу. Капитан по утрам мучается похмельем. Кричит: юнга, тащи ром. Это у нас вместо компота. Парни дерутся на ножах.
— Не клевещи, Даня. Все не так.
— Конечно не так. Не знаю, что тебе рассказать. Это работа и только — потом начал рассказ о последнем испанском корабле, о Хуане.
Максим слушал с любопытством. Раньше ему не приходило в голову, что жизнь на паруснике однообразна и тяжела.
— Романтики в нашем быте не много. Но есть и россказни моряков. Я сам еще не уверен. Говорят, есть такая вахта на судне. Это не для боязливых, — Даня замолк, посмотрел на друга. Настало время страшных сказок.
— Давай, рассказывай. Мне уже страшно. — Макс посмеивается.
— Зря смеешься. — Голос у Даньки хрипловатый, приглушенный. — Ночная вахта. С полуночи до четырех утра. Творятся страшные вещи. Матросы такую вахту называют собачьей. В эти темные часы наваливается на человека тоска. Клонит в сон. Сама тьма колышется за бортом. Часа в три ночи вода светлеет, мерцает. Зовет человека к погибели. Звуки таинственные слышны. То ли плачь, то ли песня. Кому что чудится. Над волнами тени бродят. Руки тянут, просят помочь, прийти. Матрос в дурмане влажных испарений может с собой не справиться, добровольно шагнуть за борт. Тут и смерть. А если вахта выстоит, из воды поднимается серая погибель. Идет по палубе, одеяния колышутся. Воет тоскливо, тянется к несчастным. Дотронется, ты не жилец. Смерть тебя пометила. После такого парня как подменили. Ходит сам не свой. Это его Серая погибель за собой манит. Хуже героина. За борт выбрасываются, а то и с собой кого прихватят. Или другое удумают. К такому подходить опасно.
