Был и ещё один момент, который тоже можно отнести к моему невезению. Старший майор быстро бы нашёл, куда меня отвезли, если бы на том участке не был сбит другой ПС-84 с пассажирами. Думая, что я был на сбитом самолёте, майор сразу не разобрался и только сейчас выяснил, что наш борт благополучно добрался до места назначения, и я кукую в камере. Орал старший майор в основном на то, что меня доставили сюда, а не в Генштаб, как было указано в сопроводительных документах.
Ну ладно, разобрались. Что Шапошникову нужно, это понятно: снова на моей шее в рай въехать хочет. Я ему уже говорил: Боливар не вывезет двоих. Враг у порога Москвы, и помочь нужно, без сомнений, но помогать Шапошникову я не хочу. Кому другому, кто меня ещё не подставлял, не искал с собаками, в каталажку лубянскую не совал – пожалуйста. Но не ему. Хотя поглядим на поведение: извинится (а то вижу, он не умеет) – передумаю. А нет, так и мой ответ будет тем же – нет. Размышляя так, я стоял у окна и делал зарядку. Окна тут на самом деле не было, а был воздуховод, через который подавался свежий воздух, но ведь помечтать можно. Вот так я занимался, когда скрипнула и отворилась дверь камеры, за которой стояли двое конвоиров.
– Гусаров, на выход.
Я никак на это не отреагировал, а используя некоторые приёмы йоги, которой занимался в прошлой жизни, года три (иначе не мог бы на самолётах летать с моей аэрофобией), стоял на одной ноге и ловил нирвану, сложив ладони перед грудью и закрыв глаза. Стоял босиком на ледяном полу, и меня не шатало, стоял как вкопанный. Соседи с интересом наблюдали, что будет дальше, и не вмешивались. На мою гимнастику они поначалу с недоумением косились, пока один из командиров, служивший на КВЖД, не объяснил им, что это такое. Видимо, где-то видел, раз с ходу разобрался.
– Гусаров, на выход! – уже громче повторил один из конвоиров.
Возможно, они думали, что я сплю: двое, завернувшись в шинели, лежали на шконках, хотя они не спали, а после допросов отлёживались. Но вот глист указал им на меня, незаметно ткнув в меня пальцем. А я как раз руки начал поднимать, стоя по-прежнему на одной ноге. Один из конвоиров остался у двери, а второй подошёл и положил мне на плечо руку, которую я сбросил резким движением плеча. Он попытался меня на захват взять, да словил нокаут (удар по почке от него я не забыл), а я вернулся в ту же позу, не обращая внимания на тело под ногами, и продолжил заниматься гимнастикой. Дверь почти сразу захлопнулась: второй конвоир смылся.
Минуты через две он прибежал с целым отделением, которое ворвалось в камеру и бросилось ко мне; соседи к стенам прижались. Как пел Высоцкий: «Целый взвод меня бил – аж два раза устал». Вырубить не смогли, но отметелили на славу, вытащили в коридор и бросили в карцер, в котором было по колено ледяной воды и можно было только стоять. Я продолжил заниматься йогой и провёл так полчаса, пока старший майор, всё ждавший, когда же меня приведут, не разорался снова и не приказал доставить меня под его очи немедленно и в любом виде. Меня принесли в кабинет следователя мокрого и избитого, в бессознательном виде: опыт имитации комы у меня уже имелся.
Меня изрядно позабавила искренняя паника старшего майора. Он быстро всё организовал, и меня отправили в больницу при Наркомате. Врачи тут не задавали вопросов, в каком бы состоянии ни был пациент, да и решётки на окнах наводили на размышления о том, что это за больница. Взор помогал мне наблюдать, что будет дальше. Майор смог пробиться к Берии, после чего началось расследование, как до такого дошло.
Пока врачи меня осматривали, брали анализы, ставили уколы (два, и оба больнючие), успели всё выяснить, после чего Берия наказал виновных. Дежурного, который отправил спецгруппу забрать меня с аэродрома и доставил в камеру вместо здания Генштаба, с понижением перевели на другое место службы. Двум конвоирам вынесли предупреждение с занесением в личное дело. Вот и всё.
И никто не вспомнил недавнюю историю с отделом милиции. Видимо, никому и в голову не пришло, что кто-то посмеет это повторить. Одно дело – занюханный райотдел милиции, другое – Лубянка. А я собирался. Меня било целое отделение; если форму снять – сплошная гематома: ногами обрабатывали. Но лицо не трогали, и видимых следов не было. Я всё это устроил и, сидя в карцере, сам себе нанёс видимые следы повреждений, так что теперь на мне живого места не было.
Лежать в больнице было не особо приятно. Видно, что больница для заключённых, один комкастый матрас чего стоит. И хотя палата была одноместная, всё равно я ощущал себя как в камере. Медсестра, под халатом которой была форма сотрудника госбезопасности, сидела рядом и проверяла моё состояние каждые полчаса. Я в это время с интересом наблюдал, как старший майор докладывал Шапошникову. Многие подробности он опустил, но сообщил, что я в коме и нахожусь в больнице.
