Врачи на мою просьбу не откликнулись: их серьёзно застращали, они у генштабистов на побегушках были. Поэтому я просто закрыл глаза и ни на что больше не реагировал. Врачи запаниковали было, но быстро выяснили, что я просто не хочу с майором общаться. Майор, каким бы толстокожим он ни был, видимо, всё же понял, почему я не иду на контакт, потому что оставил меня в покое и рванул на доклад в Генштаб. А меня покормили кашей, вкусная была: масла не пожалели.
Вечером приехал сам маршал и попытался со мной поговорить. Я повернулся на бок, спиной к нему, и отказался общаться. Сперва он меня стращал и пытался разжалобить: мол, бойцы погибнут, фактически безоружные. Не вышло. После стал орать и пытался приказы отдавать – я и тут его игнорировал. Тогда он сел на стул, устало вздохнул и опустошённым голосом произнёс:
– Максим, я понимаю, что ты недоволен случившимся, но в камеру ты случайно попал, клянусь. Это стечение обстоятельств. Не стоит из-за глупых обид отправлять на верную смерть десятки тысяч наших воинов.
– Не стоит, – впервые подал я голос, и маршал замер, затаив дыхание. – Но с вами говорить я не буду. Вы не оправдали оказанного вам высокого доверия.
После этого я замолчал и далее общаться с маршалом отказался, так что он вскоре ушёл. А через два часа ко мне прибыл Ворошилов, которого выдернули с совещания в Кремле. Шапошников приказал ему повлиять на меня, не сообщая при этом никому, что я отказываюсь с ним общаться. Плюнув, я дал добро на сотрудничество, но с одним условием: чтобы представители Генштаба про меня забыли. Шапошникову и Ворошилову пришлось дать слово чести командиров, что так и будет.
За три дня я передал вооружение на два корпуса. Так что наши парни, получившие всё необходимое, перемололи в обороне наступающий порыв немцев и двинули вперёд, а тут и сибиряки подоспели. Немцев откинули на четыреста, а где и на пятьсот километров от Москвы, а после, сев в оборону, подтягивали сильно растянувшиеся тылы. Некоторые дивизии, организуя мини-котлы, гоняли немцев, оказавшихся на освобождённых территориях. Одних только пленных удалось взять больше пятидесяти тысяч. Это была одна из самых крупных побед Красной Армии. Та, что под Ельней, не считается: там не удалось выполнить то, что спланировали.
Что про меня? Нет, обо мне не забыли. Сразу после передачи вооружения я получил назначение и, весь жёлтый от сходивших синяков, отправился в одну из свежесформированных дивизий. Я стал начальником службы снабжения, ПНШ-5 в полку. Я участвовал в битве под Москвой от начала и до конца. Собирал трофеи, в основном склады с продовольствием.
В боях проявить себя удалось лишь раз: после гибели командира двое суток командовал миномётной батареей, где были батальонные орудия. Надо сказать, точный и убийственный огонь нашим бойцам понравился: наспех укреплённые деревни они брали с ходу с минимальными потерями, после того как по обороне немцев проходились мои миномёты. Как только какой пулемёт заговорит – вокруг него тут же миномётные мины разрываются.
Бойцы моего полка были снабжены всем необходимым, я смог добиться, чтобы они получали горячее питание прямо на передовой: им переносили в термосах. В такие лютые морозы горячая пища – это то, что доктор прописал. После этого и встали в оборону. Наш полк, понёсший сильные потери (две трети личного состава, треть выбыла по ранению), был выведен во второй эшелон для пополнения и доукомплектования.
Наркомату НКВД я так и не отомстил. Берия, встретившийся со мной лично, когда я вооружение и технику передавал, извинился. Его никто не просил, всё сам. Я принял его извинения и не стал мстить. Знаю, что это было бы ребячеством, но так было нужно, однако нарком спутал мне все карты. Ладно, если кто ещё попробует меня арестовать или руку на меня поднять, покажу всю мощь боевых интендантов. Страшилку из них сделаю.
Вечером двадцать восьмого декабря сорок первого года я возвращался обратно к полку, выбив передвижную баню в штабе корпуса. Сзади катил длинный трейлер бани, а я сопровождал его, чтобы по дороге никто не отобрал. Ночь, авиации противника можно не опасаться, да и с такими морозами те практически не летали. Взор у меня брал уже три тысячи метров, недавно перешел рубеж. Опции никакой не открылось, будем ждать четырёх тысяч. И вот сейчас Взор дал сигнал: ясно показал, что в глубине леса, к опушке которого мы подъезжали по дороге, пересекающей лес насквозь, готовит засаду неизвестная группа. Думаю, это немцы, вполне в их духе. Практически всех недобитков отловили, но мелкие группы ещё бродят, если не поморозились. Самые стойкие остались. Вполне возможно, что это одна из таких групп: почти всё оружие немецкое. Разве что ручной пулемёт, пара автоматов, шесть винтовок Мосина и две самозарядные винтовки наши. Скорее всего, трофеи. К своему-то оружию боеприпасов почти не осталось.
– Притормози, – скомандовал я водителю нашей передовой машины.
