Как мне жаль, что ты так хорошо знаешь русский язык. Это значит, что мне не удастся утаить от тебя ни одного оттенка боли, которую я испытываю оттого, что ты не со мной. Ты, созданная, чтобы приносить радость, огорчишься, а я сейчас, мне кажется, забросил бы все, что до сих пор составляло смысл моей жизни, чтобы ты все время улыбалась, и если бы мое отсутствие заставляло тебя плакать - не уходил бы, даже чтобы нарвать для тебя твоего любимого чертополоха. Видишь, я помню даже такую мелочь, что в букетах ты радовалась именно этим колючим снаружи, но бесконечно нежным внутри цветам. Все-таки цветам. Я сам знаю, что пишу вздор. Ну почему, скажи мне, то, что начиналось так неисправимо телесно, закончилось такой мучительной тягой души? Ну почему мы так мало говорили? Сейчас я вспоминал бы наши разговоры, может быть, нашел бы какую-нибудь зацепку для спора с тобой, разозлился и постепенно забыл. Ну, скажи мне какую-нибудь глупость, отпусти, я не могу без тебя. Я и сам знаю, что я смешон. Как я завидую Каролинке, что она имеет право целовать тебя бесконечно.
Ужасно тебя люблю!
Очень связно написал, не правда ли?"
И очередной вариант содержательного послания полетел в коробку из-под когда-то купленного пылесоса, заменившую корзину для бумаг, ставшую слишком тесной, ибо никогда еще Наш Герой не изводил столь дефицитной бумаги на черновики.
Мамочка Нашего Героя гладила его по волосам и не уставала знакомить его с экстраочаровательными дамами, которые принуждены были выполнять роль того самого клина, который, как известно, легко выбивается им же подобным.
Глава 15. Место для мужа
В последнее время докатились до последней
степени оголтелости. Как в свое время Ленина
обвинили немецким шпионом, совершившим пе
реворот по указке германской разведки (этот
бред реанимируют), так теперь желтая наша
пресса "вычисляет" среди инициаторов пере
стройки агентов империализма, выполняющих
замыслы западных спецслужб.
М.Горбачев
Наш Герой так много и славно писал об ОВИРе, что совсем не удивился, когда ему предложили провести недельку во Франции, в Экс-ан-Провансе.
Он согласился, однако с условием, что там не будет никаких дел, и его оставят в покое...
- Санта Мария! Се ту?..
Наш Герой, который сидел и допивал последний глоток баварского пива, подслащенного нектаром провансальских полей, никак не думал, что сия реплика относится к нему.
Он, конечно, уже второй месяц изучал итальянский, но, во-первых, сейчас как раз думал о другом и не расслышал, а во-вторых, не понял, потому что учил итальянский халтурно, в кооперативе на Преображенке. При этом было еще и "в-третьих". Слишком Это было бы хорошо, чтобы в Это можно было поверить.
Он и не поверил. Продолжал допивать свое пиво с сиропом с таким видом, как будто бокал был еще полон, и играл в вальяжность, хотя наличность в кармане, не превышающая сорока сантимов, к этому не располагала.
Святой Марии, однако, все-таки было угодно отвлечь Нашего Героя от его благостных занятий, поэтому она ниспослала ему нечто материальное, а именно прикосновение. И вот в ту секунду, когда незабываемый запах ее ладошек соединился с прикосновением к его шее, из дальних закоулков мозга всплыла еще одна фраза, но уже по-русски: "Святая Мария, это вы?". Сомнений быть не могло. Это была она.
Наш Герой в далекой юности, еще до того, как стать офицером, писателем и юристом, работал на ферме искусственного осеменения скота. Поэтому он считал себя человеком с хорошим жизненным опытом. Сейчас, когда он ушел со службы и тем самым был выброшен из жизни, наполненной дисциплиной, в жизнь творческую, безалаберную, он, оставаясь по воспитанию своему все-таки человеком бдительным, в наваждение не поверил. Слишком оно показалось ему прекрасным. Хотя, если быть точным, в жизни бывает только то, чего не бывает.
- Солнышко мое, - продолжала говорить она. - Я не поверю, что ты меня не узнал. Или ты хочешь, чтобы я выразила свои чувства по-русски? Изволь. И теперь уже по-русски она назвала его "чучелом" и притом "огородным". А он все еще не верил.
- Два пива, гарсон, - бросила она официанту и, не отпуская его лохматую голову, притянула ее к своей груди, при этом удачно и осторожно села за крошечный столик, такой крошечный, что их колени естественным образом соединились и стали напоминать гениальное изобретение человечества застежку "молния".
Вот тут-то он наконец поверил, но оторопело молчал, словно набрал в рот воды, вернее, пива, потому что именно в этот момент гарсон поставил перед ним полный бокал.
Когда же возлюбленные окончательно перешли на русский, гарсон, как это ни странно в западных кафешках, стал проявлять к ним повышенный интерес. Все объяснилось очень просто. Как-то не принято в одном кафе заказывать больше двух бокалов, но русские бывают двух видов: бережливые - те не заказывают вовсе, и другие, которые, разойдясь, оставляют о себе прекрасные воспоминания в сердце гарсона, ибо даже три бокала подряд - это уже событие. Но она-то знала, что он любит пиво.
